День седьмой: Новый год
Тишина ночи была настолько глубокой, что казалась почти осязаемой, густой и тяжёлой, как чёрный бархат. Джуди Хоппс лежала на спине, её фиолетовые глаза широко открыты и смотрели в потолок, где слабый свет от уличного фонаря отбрасывал причудливые, медленно движущиеся тени. Её правая задняя лапа, освобождённая от гипса, покоилась на отдельной подушке. Боль изменила характер. Теперь это было глухое, упрямое, разлитое по всей кости нытьё, будто внутри шла тяжёлая работа по починке сломанного механизма.
Но не боль мешала уснуть. В голове, как навязчивая мелодия, крутилась мысль о той фотографии. Один только шелест занавески заставлял её вздрагивать, представляя вспышку камеры. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к ночным звукам — редким гудкам машин вдалеке, скрипу старых половиц в квартире, ровному дыханию Ника. Она пыталась сосредоточиться на этом дыхании, на его тёплом присутствии рядом, но образы вчерашнего дня всплывали снова и снова: холодная кожа гинекологического кресла, хлопок взрывающихся подушек безопасности за окном, искажённые усмешками лица полицейских в разбитых машинах, их руки, тянущиеся к козырькам...
Рядом ворочался Ник. Его дыхание было неровным, неглубоким. Он лежал на спине, его зелёные глаза прищурены, но не сомкнуты, взгляд устремлён в потолочную темноту, где уже не было танцующих ёлочных бликов. Его мысли, обычно быстрые и ироничные, сейчас были тяжёлыми и густыми, как смола. Он вспоминал холодную поверхность пластикового контейнера в своей лапе, безликую комнату с кафельными стенами, запах хлора и сырости. Чувство унизительной механичности всего процесса, когда его, лиса, заставили совершить самый интимный акт ради доказательства своей биологической состоятельности. Но больше всего его грызла её боль, её слёзы в машине, её трясущиеся уши, прижатые к голове в немом стыде. Его правая лапа непроизвольно потянулась к штанам, висевшим на спинке стула. В потайном кармане, под двойным слоем ткани, лежало маленькое серебряное кольцо. Он нащупал его кончиками пальцев, почувствовал твёрдый, холодный металл. Твёрдое решение созрело в нём вчера, под мерцанием ёлки, когда он смотрел, как она оживает, распутывая мишуру. Он знал, что сегодня будет день.
И вдруг тишину разорвало. Не плавно, не постепенно, а резко, грубо, оглушительно. Это был не один сигнал, а целая какофония — вибрирующий гул, отрывистые трели, настойчивые щелчки. Её телефон, лежавший на тумбочке, буквально плясал на деревянной поверхности, подпрыгивая от бесконечных уведомлений. Светящийся экран в темноте казался ослепительным маяком беды.
Джуди вздрогнула всем телом, её длинные уши дёрнулись и прижались к голове, сердце заколотилось где-то в горле. Рядом на кровати движение было мгновенным. Ник вскочил, как пружина, уже полностью проснувшийся, его зелёные глаза в полумраке метнули настороженный, острый, почти хищный взгляд сначала на телефон, потом на неё.
— Опять? — прохрипел он, голос хриплый от сна, но уже напряжённый, готовый к действию.
Джуди, не отвечая, потянулась к устройству. Её пальцы слегка дрожали, когда она брала его в лапы. Яркий свет экрана заставил её прищуриться. Соцсети, мессенджеры — всё было залито красными иконками непрочитанных сообщений. Она открыла первую же ссылку. И замерла.
На этот раз это была не просто волна обсуждений. Кто-то — явно обладающий слишком большим количеством свободного времени, техническими навыками и полным отсутствием такта — взял тот самый размытый, нечёткий кадр со вспышкой в окне поликлиники. И «поработал» над ним. С помощью какого-то софта изображение было увеличено, резкость неестественно повышена, шумы частично убраны. Результат был всё ещё далёк от кристальной чистоты, но этого было достаточно. Смутный силуэт в окне приобрёл более чёткие очертания. Угадывалась поза, положение тела в кресле, даже отблеск света на шерсти. А рядом, на переднем плане, как и было, — фигура Президента в момент автоматического приветственного жеста. Под фотографией творился ад: тысячи комментариев, одни ехидные («Новогодний сюрприз!»), другие глупые («Это фотошоп!»), третьи откровенно злые и похабные. Но больше всего её поразила не злоба, а настойчивость, с которой какие-то совершенно незнакомые люди обсуждали каждый пиксель её тела, выложенного на всеобщее обозрение.
Она молча передала телефон Нику. Он взял его, его глаза быстро бегали по строчкам, брови медленно поползли вверх, а затем сдвинулись, образуя тёмную, грозную складку между ними. Его лисья морда стала непроницаемой, но по напряжённым мышцам на щеках и подрагивающему кончику хвоста Джуди видела — внутри него кипит.
И тут произошло неожиданное. Вместо привычной, острой волны паники, стыда, желания провалиться сквозь землю, её накрыло другое чувство. Глухое, ледяное, тяжёлое, как свинец. Усталость. Полное, всепоглощающее истощение от этой бесконечной борьбы с абсурдом. Возмущаться? Кричать в интернете? Пытаться что-то удалить или опровергнуть? Она вдруг с кристальной ясностью поняла: это всё равно, что пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Любая её реакция, любой всплеск эмоций только подольёт масла в огонь, сделает историю ещё более живучей, а её саму — более удобной и смешной мишенью.
Она медленно выдохнула, забрала телефон обратно. Её пальцы, уже почти не дрожа, поплыли над виртуальной клавиатурой. Она не думала, что писать. Слова пришли сами, продиктованные этой новой, странной апатией.
— Ну да, — набрала она под самым популярным постом, стараясь, чтобы её виртуальный голос звучал устало, почти скучающе, с лёгкой, циничной ноткой. — Я сейчас с Ником в России и была там на осмотре у гинеколога, не ожидая оказаться на фотографии в столь откровенно голом виде. И кому-то, видимо, делать нечего, раз он решил увеличить фрагмент с моим фото на фотографии и «улучшить» качество изображения. Ну и ладно. Наслаждайтесь, блин!
Она отправила сообщение и, не глядя на возможные ответы, стала механически пролистывать другие комментарии, уже почти отстранённо, как будто читала про незнакомого ей зверя. И вдруг её взгляд зацепился за один, выделявшийся на общем фоне не злобой и не похабщиной, а каким-то абсурдным, почти дружеским любопытством. Никнейм был незнакомым, аватарка — смайликом.
«Джуди Хопс, извини, но это реально немного смешно и абсурдно. Но как смотришь на идею тебе попробовать сдать ЕГЭ в России? В Воронеже?»
Джуди моргнула, перечитала. Потом ещё раз. «ЕГЭ»? «Воронеж»? Она не понимала ни слова. Она посмотрела на Ника, который, прищурившись, наблюдал за её реакцией. Его поза была напряжённой, плечи подняты, уши настороженно направлены вперёд.
— Что там ещё? — спросил он, его голос был низким, в нём чувствовалось напряжение, готовность в любой момент вскочить и действовать.
— Не пойму... — протянула Джуди, поворачивая экран к нему. — Кто-то предлагает мне сдать какой-то «ЕГЭ». В каком-то «Воронеже». Я даже не знаю, что это такое.
Ник взял телефон, пробежал глазами по строчкам. Его брови снова сдвинулись, но теперь в его взгляде читалось не только раздражение, но и лёгкое недоумение. Он пожал плечами, его хвост дёрнулся раздражённо.
— Ещё одна местная причуда. Бред какой-то. Не обращай внимания. Спроси у наших, когда придут. Они эту кухню знают лучше. У них, наверное, свои чаты есть, где такие шутки рождаются.
Они ещё какое-то время лежали в тишине, теперь окончательно разбуженные. Джуди смотрела, как за окном ночной чёрный бархат постепенно начинает терять насыщенность, переходя в тёмно-синий, затем в свинцово-серый. В квартире послышались первые звуки жизни — скрипнула дверь в коридоре, зашуршали шаги по линолеуму на кухне, щёлкнул выключатель, и из-под двери потянулась узкая полоска жёлтого света. Пахнуло заваривающимся чаем.
Вскоре в их комнату, постучав для проформы, зашёл Алексей. Он нёс в руках два стакана с парящим чаем, от которого поднимался густой, душистый пар.
— Ну что, неспящие, — бодро, но негромко начал он, стараясь не нарушить утреннюю тишину. Но, увидев их бледные, напряжённые лица, замолчал, поставил стаканы на тумбочку. Его собственный взгляд, обычно немного уставший, стал мгновенно острым и оценивающим. — Что случилось? Опять эти идиоты в интернете?
— Не только, — тихо сказала Джуди, протягивая ему телефон с открытым комментарием. Её голос звучал устало. — Алексей, объясни, пожалуйста. Что это значит? «ЕГЭ»? И почему именно «Воронеж»? Кто-то шутит?
Алексей взял телефон, пробежал глазами по строчкам. И вдруг его обычно грубоватое, серьёзное лицо преобразилось. Губы растянулись в широкую, почти мальчишескую ухмылку, глаза сощурились от смеха, который он пока сдерживал. Он даже фыркнул, прикрыв рот ладонью, чтобы не рассмеяться громко.
— Ох, ё-моё, — прохрипел он, качая головой, его плечи начали слегка подрагивать. — Ну, парни, это уже высший пилотаж. Юмор, блин, высшей лиги. ЕГЭ — это, блин, Единый Государственный Экзамен. Такой у нас суровый, всеобщий выпускной тест после школы. Его все сдают, все его боятся как чёрта ладана, зубрят годами, нервничают, истерики, родители с ума сходят. Целая индустрия репетиторов вокруг него. А Воронеж... — Он замялся, почесал затылок, явно подбирая, как объяснить деликатную тему при даме. Его взгляд скользнул по Джуди. — Ну, там, в одной из школ, в мае 2024 года был... э-э-э... знатный инцидент. На всю страну гремел. На входе на этот самый ЕГЭ стояли рамки металлоискателей. И они, зараза, пищали на металлические косточки в бюстгальтерах у выпускниц. Ну, охрана, чтобы не задерживать весь поток, чтобы все вовремя успели... их... попросили эти лифчики снять. Чтобы пройти. Представляешь? Школьный коридор, выпускной экзамен, девушки... Ну, скандал был знатный. Видимо, этот остряк тебя туда и зовёт — мол, раз уж ты, Джуди, со скандалами и... э-э-э... раздеваниями связана, давай, прояви себя сразу на главной арене. Сразу в эпицентр нашей народной абсурдности.
Джуди сначала просто уставилась на него, её мозг пытался соединить несоединимое: её вчерашний унизительный осмотр под взглядами полиции, всероссийский выпускной экзамен, и девушек, вынужденных снимать лифчики в школьном коридоре под предлогом безопасности. Абсурд накладывался на абсурд, нелепость на нелепость. И вдруг с ней случилось то, чего не было со вчерашнего дня, да, пожалуй, и со всего их пребывания здесь. Она рассмеялась. Не тихо, не сдержанно, а громко, звонко, от души, почти истерично. Её тело согнулось пополам, уши дёргались, из глаз брызнули слёзы, смешиваясь со смехом. Она хохотала так, что начало болеть в боку, и она схватилась за живот, где ребёнок, будто удивлённый такой встряской, толкнулся в ответ.
— Ой, не могу! — выдохнула она, всхлипывая. — Всё! Всё! Конец! Гинеколог, полиция, президент, а теперь ещё школьный экзамен с раздеванием! Что дальше? Меня позовут судить «Голос»? Или в Думу выбираться?!
Ник сначала смотрел на неё с беспокойством, но потом, глядя на хохотающего Алексея, на её искренние, почти истеричные слёзы смеха, и сам не выдержал. Уголки его рта дёрнулись, а затем и он рассмеялся — тихим, рычащим, сдержанным смехом, но это был смех облегчения, смех, сбрасывающий напряжение последних суток.
— Хорошо! — наконец выдохнула Джуди, утирая мокрую от слёз мордочку рукавом пижамы. Она сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов. — Ладно! Раз предлагают — соглашусь! Напишу, что попробую! Хуже уже точно не будет! — Она с новым, почти озорным энтузиазмом, ещё подёргиваясь от остаточных смешков, схватила телефон и набрала ответ: «Ну, ок, попробую подготовиться и сдать. Посмотрим, насколько ещё свежи и годятся мои школьные знания с давних времён, когда я тоже была в школе в Зверополисе и сдавала тесты перед выпуском. Надеюсь, меня там не разденут до гола… хотя, кажется, мне уже терять нечего.»
После этого настало время неизбежного утреннего ритуала. Но сегодня что-то в Джуди изменилось. Тот острый, сжимающий горло стыд, который обычно сопровождал эти моменты, куда-то испарился, растворившись в странном ощущении принятия и той усталой апатии, что накрыла её ночью. Когда Алексей, как всегда, ловко и аккуратно помог ей приподняться, перекинуть здоровую лапу через край кровати и осторожно, с профессиональной бережностью, спустить больную, она говорила прямо, без тени смущения, чётко и по-деловому, как отдавая рапорт о готовности к операции:
— Да, мне нужно в туалет. Сейчас буду вставать. Держи под мышку крепче, я опираюсь.
Алексей лишь молча кивнул, его действия были отработаны до автоматизма. Он крепко, но не сковывая, обхватил её под мышками, приняв на себя большую часть её веса, и повёл, подстраиваясь под её неуверенную, подпрыгивающую походку. У двери в ванную она остановилась, опершись на косяк.
Сидя в в маленькой, пахнущей хлоркой и влажной плиткой комнате стоя на сиденье унитаза задними лапами Джуди смотрела на белую, непрозрачную дверь уже не желая думать о том что рядом стоит сотрудник полиции и держит её. . Она понимала, что ещё долгие недели, а возможно, и месяцы, ей будут помогать в таких простых, интимных, базовых вещах. Чувство, что даже здесь, в самой уязвимой позе, за ней наблюдают всё ещё грызло её, напоминая о полной потере независимости, о положении пленницы своего же тела, о беспомощности. Но теперь это был знакомый гнёт, почти бытовая неудобность, с которой можно было жить. Как с хронической болью в лапе. Неприятно, но терпимо. И главное — временно.
Вернувшись в комнату, она застала Ника уже на ногах. Он распаковывал небольшую картонную коробку с продуктами, которую, видимо, принёс Сергей. В коробке лежали свёртки в бумаге, несколько банок, пакет с чем-то зелёным.
— Капитан говорит, сегодня особый день, — сообщил Ник, доставая свёрток, от которого потянулся резкий, свежий запах укропа. — Говорит, нужно по-праздничному. Не по-ресторанному, а по-домашнему. Чтобы душа радовалась.
День, вопреки всем тревожным ожиданиям, начал разворачиваться не в нервном ожидании новых скандалов, а в спокойных, почти домашних хлопотах. После скромного завтрака из чая и бутербродов все собрались на кухне. Сергей Иванович, сняв свой привычный пиджак и закатав рукава простой синей рубашки, казался другим человеком — не строгим, немного отстранённым оперуполномоченным, а хозяйственным, немного суровым, но доброжелательным домовитым хозяином. Он водрузил на кухонный стол большой эмалированный таз с белыми синими крапинками по краю и начал выгружать из пакетов странное для Джуди и Ника ассорти.
На столе появилось: несколько штук свёклы в тёмно-фиолетовой, ещё влажной от промывки кожуре; пучок моркови с ярко-зелёными хвостиками; несколько луковиц в золотистой шелухе; банка зелёного горошка; мешок картофеля; десяток варёных яиц в синеватой скорлупе; пачка сливочного масла, уже немного подтаявшего от тепла кухни; большая упаковка майонеза; и, наконец, банка с солёными огурцами, от которых пахло укропом, чесноком и пряностями.
— Это что за стратегический запас? — осторожно спросил Ник, тыкая острым, но убранным когтем в одну из свёкол. — Мы что, окопы копать будем?
— Винегрет, — просто, но с заметной гордостью в голосе ответил Алексей, который уже чистил картошку под струёй холодной воды, сдирая шкурку специальной жёсткой губкой. — Салат такой. Овощной. Новогодний, можно сказать. Классика жанра. Без него — как без ёлки.
Сергей взял большой, отточенный нож и деревянную разделочную доску. С непривычной для его крупных, сильных рук ловкостью и скоростью он начал резать варёные, уже остывшие овощи. Сначала картофель — на ровные, аккуратные кубики размером примерно с кончик мизинца. Они с мягким стуком падали в таз. Потом морковь — такие же кубики, но оранжевые и сладковато пахнущие. Лук он резал мелко, его глаза слезились, но движения оставались точными.
Джуди, устроившись на стуле с подставкой для больной лапы, с интересом наблюдала за этой кулинарной алхимией. Ей дали задание — почистить и мелко порубить варёные яйца. Она принялась за работу с сосредоточенным видом. Её быстрые, ловкие кроличьи пальцы легко справлялись со скорлупой: она слегка постукивала яйцом о край стола, затем быстро и чисто очищала его, снимая плёнку. Потом взяла ещё один нож поменьше и принялась рубить белки и желтки на мелкие, почти однородные крошки в отдельной глиняной миске. Работа успокаивала, отвлекала.
— Так, Джуди, молодец, — кивнул Сергей, наблюдая за ней краем глаза. — Аккуратно. Теперь сюда, в общий котёл. Только с яйцами аккуратнее, они крошатся.
Она пересыпала горку жёлто-белых крошек в таз, где уже лежали кубики картошки, моркови, лука, нарезанные соломкой солёные огурцы и зелёный горошек, высыпанный из банки с лёгким хлюпающим звуком. Затем Сергей взялся за свёклу. Он почистил её, и тёмно-бордовые кубики, сочные и яркие, полетели в таз последними.
— Теперь главное правило, — сказал он, поднимая палец. — Свёкла красится. Поэтому её всегда кладут в самом конце и сразу перемешивают с маслом. Масло создаёт плёнку, и она меньше красит остальное.
Он отрезал толстый ломоть сливочного масла, бросил его в таз, и теперь взялся за большую ложку. Начал перемешивать. Овощи, яйца, горошек и огурцы медленно вращались, постепенно покрываясь тонким слоем масла и приобретая розоватые разводы от свёклы. Затем он взял упаковку майонеза, надрезал уголок, и густой, бело-жёлтый соус толстой лентой начал вываливаться в салат.
— А теперь, — сказал Сергей, — самый ответственный момент. Перемешиваем до полного объединения. Чтобы каждый кубик был в дружеских отношениях с майонезом.
Он мешал тщательно, но бережно, не превращая салат в кашу. По кухне пополз аппетитный, сложный запах — кислинка от огурцов, сладость моркови, землистый аромат свёклы, жирный дух масла и майонеза.
Пока Сергей колдовал над винегретом, Алексей занялся другим. Он достал большую стеклянную миску и начал чистить мандарины. Ярко-оранжевые корочки с характерным, новогодним ароматом летели в мусорное ведро, а дольки аккуратно складывались в миску, образуя солнечную горку. Нику поручили нарезать хлеб — ровными, не слишком толстыми ломтями. Он делал это с неожиданной старательностью, тщательно следя, чтобы края были ровными.
— Не думал, что мои полицейские навыки пригодятся для нарезки хлеба, — проворчал он, но в его тоне не было раздражения, лишь лёгкая самоирония. Хотя не знаю какое отношение мое ночное зрение имеет к нарезке хлеба говорю как всегда черти что...
— Всё пригодится, — философски заметил Алексей, ставя на стол тарелку с печеньем, которое разогрел в духовке. От печенья пахло ванилью и сливочным маслом.
Запахи на кухне смешались в густой, праздничный, по-домашнему уютный коктейль. Пары от только что заваренного чайника оседали на холодном окне. На столе, постепенно, появлялась скромная, но тщательно приготовленная праздничная трапеза: большой таз розоватого винегрета, украшенный веточкой укропа; миска с оранжевыми дольками мандаринов, блестящими от сока; тарелка с ровно нарезанным хлебом; блюдо с тёплым, румяным печеньем; несколько видов варенья в маленьких розетках; и, конечно, чайник с душистым чаем.
Сергей, отойдя от стла, вытер руки полотенцем и окинул взглядом результат их коллективного труда.
— Вот, — сказал он просто. — По-семейному. Не пафосно, но честно. Так у нас всегда было. Вся семья за одним столом, своё, приготовленное вместе.
В его голосе звучало спокойное, глубокое удовлетворение. И Джуди вдруг с острой ясностью поняла, что этот день, начавшийся со смеха сквозь слёзы над диким интернет-предложением и продолжающийся этой тихой, совместной готовкой, уже стал для них чем-то большим, чем просто ещё одни сутки в чужой стране. Это стало кусочком их новой, странной, но уже общей жизни.
Вечером, когда за окном окончательно стемнело и в окнах соседних домов зажглись гирлянды, они собрались в гостиной. Включили телевизор. На экране шли бесконечные концерты, смешные поздравления, а затем началась прямая трансляция Новогоднее обращение президента России — всё это было чуждым, но теперь уже не пугающим, а просто частью фона этого невероятного вечера. Когда на экране появился Президент и начал своё обращение, в комнате воцарилась почти торжественная тишина. Джуди невольно вспомнила вчерашнюю фотографию и фыркнула, но уже без злости. Ник сидел рядом, его лапа лежала поверх её лапы на подлокотнике кресла.
Бой курантов прозвучал глухо, из старого динамика телевизора, но от этого не стал менее значимым. Все встали, чокнулись стаканами. У Джуди и Ника было по стакану шампанского, у Сергея и Алексея — по маленькому стакану шампанского тоже
— С Новым годом! — сказал Сергей.
— Чтобы всё наладилось, — добавил Алексей.
— За нас, — тихо сказал Ник, глядя на Джуди.
— За новую жизнь, — прошептала она в ответ, и в её глазах стояли уже не слёзы отчаяния, а что-то тёплое и смутно-радостное.
И как только эхо последнего удара курантов затихло в комнате, Ник вдруг резко встал. Его лицо было не просто серьёзным — оно было сосредоточенным, решительным, почти торжественным. Зелёные глаза горели твёрдым, ясным огнём.
— Всё, — сказал он отрывисто, глядя прямо на Джуди. — Поехали.
— Куда? Сейчас? Новый год только начался, — удивилась она, но внутри уже что-то ёкнуло, предчувствуя необычное.
— Не спрашивай. Поехали. Одевайся теплее.
Сергей и Алексей переглянулись. В их взглядах не было ни капли удивления, только лёгкая, понимающая усмешка и что-то вроде одобрительного кивка. Они уже знали. Молниеносно, без лишних слов, все начали собираться. Сергей накинул куртку, Алексей достал из прихожей тёплые вещи для Джуди. Ник помог ей одеться, его движения были быстрыми, но бережными.
Через пять минут они уже выходили из подъезда в морозную, искрящуюся от снега и городских огней ночь. У подъезда их уже ждала знакомая служебная машина, двигатель работал на холостых, из выхлопной трубы валил густой пар. Полицейские сели вперёд, Джуди и Ник — на заднее сиденье. Машина тронулась и понеслась по ночным, почти пустынным улицам, оставляя за собой шлейф пара и лёгкий скрип шин по укатанному снегу.
Джуди молчала, прижавшись лбом к холодному стеклу. Она доверяла Нику. Абсолютно. Куда бы он её ни вёз. Они мчались по проспектам, мимо ярко освещённых ёлок на площадях, затем выехали на трассу. За городом ночь стала ещё чернее, только полоса асфальта, подсвеченная фарами, и мелькающие за окном тёмные силуэты леса. Ехали долго, больше часа. Джуди начала дремать, убаюканная мерным гулом двигателя и теплом в салоне.
Наконец, они въехали в другой город. Это был Калининград. Машина замедлила ход, свернула на какую-то площадь и остановилась. За окном открывался вид на огромную, заснеженную площадь, в центре которой возвышалась гигантская новогодняя ёлка, вся усыпанная тысячами огней. Площадь была пустынна, лишь кое-где виднелись одинокие фигуры прохожих, спешащих домой. Фонари отбрасывали длинные оранжевые столбы света на искрящийся снег.
— Выходи, — сказал Ник, открывая дверь. Морозный воздух ударил в лицо, заставив Джуди вздрогнуть.
Они вышли на колючий, хрустящий под ногами снег. Сергей и Алексей остались у машины, делая вид, что курят, наблюдают за периметром, но их взгляды были прикованы к паре в центре площади. Ник взял Джуди за лапу и повёл её прямо к ёлке, под самый водопад огней. Она шла, прихрамывая, цепляясь за него, её сердце начало биться громко и тревожно, но в этой тревоге была и сладкая, щемящая догадка.
Он остановился, развернулся к ней. Его глаза в свете гирлянд сияли, как два зелёных драгоценных камня, в которых отражались все огни мира. И затем, медленно, преодолевая stiffness в своих конечностях и стараясь не задеть её больную лапу, Ник Уайлд опустился на одно колено. Снег с мягким хрустом поддался под его весом.
Джуди замерла. У неё перехватило дыхание. Весь мир сузился до этой заснеженной площади, до сияющей ёлки, до лиса на коленях перед ней в морозной дымке её собственного дыхания.
Он не доставал коробочку. Он просто вынул из кармана своей куртки маленькое, блестящее серебряное кольцо. Оно ловило и отражало каждый блик от гирлянд, сверкая в его тёмной лапе.
— Джуди Хоппс, — сказал он, и его голос, обычно такой ироничный или деловой, звучал глубже и тише, чем когда-либо, но отчётливо в новогодней тишине. — Мы прошли через огонь, через безумие двух миров, через стыд и через смех. У нас будет ребёнок — самое невозможное и прекрасное чудо. Но я хочу, чтобы у нас было ещё кое-что. Что-то официальное, человеческое и в то же время наше, звериное. Я хочу идти с тобой дальше не только как напарник и отец твоего ребёнка. Я хочу идти как муж. В горе и в радости, в полицейских буднях и в гинекологических креслах под взглядами идиотов с гирляндами, в этой стране и в любой другой. Джуди, выйдешь за меня?
Джуди не могла говорить. Слёзы, горячие и щемяще-счастливые, мгновенно выступили на глазах и начали замерзать на её мордочке, покрывая шерсть ледяными кристалликами. Она могла только кивать, беззвучно, снова и снова, протягивая к нему дрожащую, закутанную в варежку лапу.
В этот момент Ник поднял голову и коротко махнул рукой Сергею. Тот что-то сказал в рацию, прижав её к губам.
И вдруг, снизу, с тёмной части площади, где стояли рядами припаркованные служебные машины, разом зажглись фары и проблесковые маячки. Синие, красные, белые огни. Не пять, не десять, а двадцать или тридцать машин. Они были выстроены не случайно. Сверху, с площади, было видно, как из этих огней складывается огромное, яркое, мерцающее в ночи слово: **ПОЗДРАВЛЯЕМ**.
А потом на секунду включили сирену. Один, оглушительный, торжествующий, протяжный вой, разорвавший хрустальную тишину новогодней ночи. И так же быстро выключили. Осталось только тихое потрескивание раций в машинах и это сияющее, огненное поздравление, лежащее в темноте у их ног.
Джуди, смеясь и плача, наконец обрела дар речи.
— Да! — выкрикнула она, и её голос, звонкий и счастливый, прозвучал эхом по пустой площади. — Тысячу раз да, ты хитрый лис!
Ник, улыбаясь во весь рот так, что были видны все его острые зубы, осторожно снял с её лапы варежку и надел кольцо на палец. Оно пришлось впору. Потом он встал, обнял её и крепко, по-настоящему, долго целовал. В губы. Под сиянием гигантской ёлки, под холодными звёздами, под вспышками синих огней машин и под одобрительными ухмылками двух русских полицейских, ставших за это время почти семьёй.
Позже, уже в гостинице на окраине Калининграда, когда первые, бурные эмоции немного улеглись, их ждал последний сюрприз этого безумного дня. На ресепшене Сергей что-то долго и убедительно говорил администраторше, показывая целую стопку бумаг. Та с нескрываемым удивлением разглядывала Джуди и Ника, но потом кивнула, улыбнулась и достала из сейфа не обычные ключ-карты, а две маленькие, тёмно-красные, почти бордовые книжечки с золотым гербом России на обложке. Паспорта. Временные, но самые настоящие. В графе «имя» на кириллице было аккуратно вписано «Джуди Хоппс» и «Николас Уайлд». В графе «место рождения» стояло «г. Зверополис». Были даже фотографии — те самые, сделанные для их первых документов, где они оба выглядели измученными, недоумевающими, но уже вместе.
Они развернули паспорта, показали сотрудникам на ресепшене. Всё было в порядке. Никаких лишних вопросов. Им выдали ключ-карты и проводили в номер — просторный, чистый, с большой кроватью и видом на заснеженные, тихие крыши спящего города.
Когда дверь закрылась, и они остались одни, Джуди прислонилась спиной к ней, глядя на сияющее в свете лампы кольцо на своей лапе.
— Это самый безумный Новый год в моей жизни, — сказала она тихо.
— Думаешь, дальше будет спокойнее? — усмехнулся Ник, снимая куртку.
— Надеюсь, что нет, — ответила она, и в её фиолетовых глазах вспыхнул знакомый, озорной, живой огонёк. — А то скучно будет.
Они легли спать уже под утро, когда за окном начало сереть, стирая границу между ночью и днём нового года. Джуди прижалась к Нику, чувствуя тепло его тела, твёрдость кольца на своём пальце и лёгкие, почти невесомые толчки внутри. Стыд, страх, абсурд — всё это осталось в старом году. Впереди был новый. С новым статусом, новыми документами, новыми испытаниями. Но главное — вместе. Закреплённые не только любовью и чудом, но и обещанием, данным под сияющими огнями на заснеженной площади. И это было сильнее любого безумия мира.