Глава 7 Новая барыня (продолжение) 2
Дети сидели на полу, в самом углу комнаты, притихшие. Они не играли — просто замерли, прислушиваясь к крикам из гостиной. Увидев мать, они вскочили, прижавшись друг к другу спинами.
— Федор. Николай.
Они подошли. Осторожно, мелкими шажками, словно ступали по битому стеклу. Настя присела на корточки, стараясь, чтобы ее лицо не выглядело таким пугающим. Она раскрыла объятия. Обняла обоих сразу.
Мальчики задеревенели. Они не были привычны к материнской ласке — только к окрикам, розгам да холодному равнодушию. Но Настя прижала их к себе крепко, чувствуя их хрупкие ребра и то, как бешено колотятся их сердечки. И чудо случилось: маленькие ручонки робко коснулись ее плеч. Они расслабились. Прижались, ища защиты у той, кто сама была источником страха.
Нянька, сморщенная старуха лет пятидесяти, стоявшая у двери в тени тяжелых портьер, смотрела на них пристально, не отрываясь. Она непрестанно шептала молитву, и Настя видела, как дрожат ее пальцы на четках. Уж не сошла ли барыня с ума, коли к детям с нежностью потянулась?
Настя гладила их по головам, целуя в холодные лбы.
— Пора спать, соколики. Ночь на дворе.
Она сама уложила их, подоткнула тяжелые одеяла, села на краешек кровати. Комната тонула во мраке, лишь лампадка у иконы бросала кроваво-красный отблеск на лик Спасителя.
— Рассказать ли вам сказку? — спросила она тихим, певучим голосом.
Дети смотрели на нее широкими, полными изумления глазами. Сказка? Барыня будет сказывать сказку?
— Сказать, — робко попросил Федор.
И Настя начала рассказывать. О царе Дадоне, о мудреце-звездочете и о прекрасной Шамаханской царице. Она плела узоры из слов, а дети слушали, боясь вздохнуть, пока сон не сморил их окончательно.
Настя вышла из детской. Старуха-нянька все еще стояла у двери, точно привидение.
— Спят, — бросила Настя коротко.
— Да, барыня… спят, родимые… — прошелестела та, не поднимая глаз.
Настя шла в свои покои по длинному, душному коридору. Из кухни, из-за закрытых дверей, до нее долетал приглушенный, лихорадочный шепот челяди:
— Слыхали? Барыня-то… барина нашего…
— Одним ударом в беспамятство ввергла…
— Ох, не к добру это, девки… Бес в ней заговорил, истинно бес… Никогда такого на Москве не видывали…
***
Утром ее разбудил не свет солнца, а надрывный кашель и хриплый крик из соседней опочивальни. Глеб звал.
Она оделась не спеша, запретила девке туго затягивать корсет, и вошла в его спальню. Муж сидел на кровати, обхватив голову руками. Лицо его было серым, землистым, а на подбородке расцветал огромный, иссиня-черный кровоподтек.
— Жена… — простонал он, едва разлепив веки.
— Звал меня, муж?
— Голова… раскалывается, будто бесы в ней в набат бьют. Вели рассолу принести. И капусты квашеной, да чтоб похолоднее была.
— Сейчас исполнят, — ответила она спокойно. Вышла, отдала приказ дрожащей девке и вернулась.
Глеб помолчал, морщась от каждого звука.
— Вчерась был на охоте с сослуживцами… — начал он, стараясь вернуть себе властный тон. — Застрелил кабана, под корень завалил. Зверь во дворе лежит. Вели холопам разделать. К обеду мясо приготовить, да чтоб с чесноком и хреном.
— Хорошо, Глеб Алексеевич. Все будет по твоему слову.
Он помолчал еще немного, глядя на нее исподлобья, с какой-то новой, пугающей подозрительностью. А потом сказал жестко, с расстановкой:
— А теперь… Дарья… принеси плеть.
Настя замерла. Кровь отхлынула от лица.
— Зачем тебе плеть в такой час?
— Разденься до нижней рубахи, — прохрипел он, и в глазах его вспыхнул знакомый огонек жестокости. — Буду сечь тебя. Поучить надобно жену, чтоб знала, как супруга встречать.
— За что же ты меня карать собрался?
— За то, что утром проснулся я, а тебя под боком не было. Слуги сказывают — ты спала отдельно, в горнице своей. Позор мужу! Непотребство!
— Я встала рано, Глеб Алексеевич. Хлопот по дому много.
— А еще Архипка говорит… — Глеб подался вперед, превозмогая боль в голове, — говорит, что ты меня ударила. Что я оттого и пал, аки колода подсеченная.
Настя посмотрела на него в упор. Внутри нее все сжалось, но голос остался ровным, вкрадчивым, полным того самого яда, который умела источать Салтычиха:
— Полноте, Глеб Алексеевич. Окститесь! Разве поверите вы, муж мой, доблестный офицер, что я — женщина слабая, баба немощная — могу так ударить вас, что вы в беспамятство впадете? Пьяны вы были в лоск, батюшка, вот и оступились на пороге, о косяк приложились. А слуга сей, Архипка, только позорит вас перед миром напраслиной своей. Будто вы от бабьей руки наземь повалились! Вот его и надобно выпороть, чтоб впредь неповадно было про господина своего, про дворянина, ложь плести и честь вашу марать.
Глеб замер. На его лице отразилась мучительная работа мысли. Гордость его, мужская спесь боролись с остатками памяти о вчерашнем ударе. Признать, что его вырубила жена? Нет, это было страшнее смерти. Списать все на хмель и наглого холопа? Да, это было спасением.
— Правду говоришь, — выдохнул он, и лицо его исказилось от злобы. — Правду! Архипку позвать! Ко мне его, пса смердящего!
Архипа привели. Молодой парень, конюх, стоял перед барином, дрожа всем телом, точно в лихорадке.
— Ты что же, сукин сын, про меня напраслину в людской нес? — Глеб встал с кровати, пошатываясь от слабости. — Что я от жены пал?!
— Нет, барин… помилуйте…клянусь Христом, не вру! — парень упал на колени, заливаясь слезами.
— Врешь! Плеть принести! Живо!
Принесли тяжелую, многохвостую плеть. Глеб взял ее в руки, пальцы его побелели.
— Раздеть его. Двадцать ударов. На конюшне, при всех!
Архипа выволокли во двор. Раздели до пояса, привязали к позорному столбу. Настя стояла на крыльце, скрестив руки на груди. Воздух был знойным, август дышал жарой и пылью. Глеб бил. Бил не сильно — рука еще дрожала, — но каждый удар оставлял на белой коже парня рваный багровый след. Архип кричал — страшно, надрывно, захлебываясь собственным воплем.
Настя смотрела на это, и чувствовала, как к горлу подступает ледяная тошнота. Она спасла себя. Она не дала себя унизить. Но цена этой победы была написана кровью на спине глупого мальчишки, решившего рассказать правду. Она не показывала вида, стояла неподвижно, как изваяние, но внутри нее что-то ломалось.
После десятого удара Глеб устал, уронил плеть в пыль.
— Довольно. Отвязать мерзавца. Пусть в конюшне отлежится.
Он подошел к жене, тяжело дыша, вытирая пот со лба рукавом сорочки.
— Правду ты сказала, Дарья. Слугам волю давать нельзя — мигом на шею сядут. Честь господскую беречь надобно.
— Так, муж мой. Истинно так, — ответила она, и голос ее был холоднее могильного камня.
— Иди. Вели обед готовить. Проголодался я с этой экзекуцией.
— Иду.
Она повернулась и медленно пошла в дом. Слуги расступались перед ней, прижимаясь к стенам. И смотрели они на нее теперь иначе. Не только со страхом. С уважением? Нет, с тем самым ужасом, который испытывают перед силой, не знающей жалости.
Барыня, которая не дала себя высечь. Барыня, которая перевела гнев мужа на другого. Барыня, которая… победила.
Настя шла по темному коридору, и в голове ее стучала одна-единственная мысль: «Первый день. Первая победа. Маленькая, кровавая — но победа».
Она обняла детей, рассказала им сказку. Она не позволила Глебу сломать себя.
Не так уж плохо для первого дня в аду восемнадцатого века. Но в зеркале, мимо которого она проходила, на нее снова взглянула Дарья. И на этот раз она улыбалась.
Август заканчивался, наступала осень.