— Мам, пожалуйста, не ставь сумку на паркет. Там ножки металлические, они лак поцарапают.
Катя сказала это тихо, но я одернула руку так, будто схватилась за горячую сковородку. Старая дерматиновая сумка повисла в воздухе. Я прижала её к груди и почувствовала, как от дорожной пыли на боках пачкается мое выходное пальто.
— Прости, дочка. Я не подумала.
В прихожей было слишком светло. Свет бил отовсюду: с потолка, от зеркальных дверей шкафа, от белоснежных стен. Я посмотрела на свои сапоги.
В нашем поселке дожди шли неделю, и хоть я старательно вытирала обувь влажными салфетками перед входом в этот стеклянный дом, здесь, на белом мраморе, они выглядели темными кляксами.
Катя стояла передо мной красивая и тонкая. В чем-то бежевом, струящемся. Совсем не похожая на ту девчонку с ободранными коленками, которая двадцать лет назад уезжала поступать в город с двумя клетчатыми баулами.
Теперь она была «Катрин» (так называл её муж).
— Давай пальто, — она протянула руку, но не коснулась меня.
— Только вешай аккуратно, на деревянные плечики, чтобы форму не потеряло. Вадим не любит беспорядок в шкафу.
Вадим. Мой зять, которого я видела только на фотографиях в мессенджере. Высокий, с холодными глазами и идеальной улыбкой.
Я разулась, стараясь не наступать на коврик (вдруг он декоративный?) и прошла на кухню. Или это была гостиная? У них теперь всё вместе: и диван, и плита. Всё огромное, воздушное. И везде этот запах. Не еды, не жилья, а дорогого магазина. Запах холодной свежести.
Чужой монастырь
— Я тебе гостинцев привезла, — я начала расстегивать молнию на сумке.
Замок заело, он громко взвизгнул в тишине. Катя вздрогнула.
— Мам, ну зачем? Здесь же всё можно купить. В приложении заказываешь, через пятнадцать минут курьер у двери.
— Такого не купишь, — я улыбнулась, справившись с замком.
— Помидоры, твои любимые. С чесночком, как ты просила в десятом классе. И огурцы. А ещё я носки связала, Вадиму и тебе. Пол в городе холодный поди.
Я достала трехлитровую банку. Рассол в ней был мутноватый, настоящий, с плавающими листьями хрена и зонтиками укропа. В фоне хромированной столешницы банка смотрелась дико. Как деревенский трактор на выставке дорогих машин.
В этот момент щелкнул замок входной двери. Катя изменилась в лице. Её плечи напряглись, спина выпрямилась струной.
— Катрин? У нас гости? — голос из прихожей был бархатным, но холодным.
— Это мама приехала, Вадим. Я говорила.
Мужчина вошел в комнату. Он был в костюме, хотя время уже шло к вечеру воскресенья. Скользнул взглядом по мне (вежливо, но равнодушно), словно смотрел на новый торшер, который не вписывается в интерьер. Потом взгляд упал на банку. Он чуть поморщился, едва повел носом.
— Добрый вечер, — кивнул он мне.
— Катрин, у нас тут... специфический запах. Проветри, пожалуйста. И убери это со стола. Камень натуральный, кислота может оставить пятна.
Он развернулся и ушел в кабинет, плотно закрыв за собой дверь.
Запах прошлого
Катя метнулась к столу. Она схватила банку так быстро, будто стекло было раскаленным.
— Мам, я же просила... — зашептала она, открывая дверцу под мойкой, где стояло мусорное ведро.
— У него обоняние острое. Он не выносит запах чеснока и уксуса.
— Так я же закрытую...
— Всё равно пахнет! — она сунула банку в самый дальний угол, за бытовую химию, и быстро захлопнула дверцу.
Я стояла посреди кухни и сжимала в руках шерстяные носки. Серые, колючие, из овечьей шерсти. Я пряла её сама, вечерами, когда ноги гудели после работы в огороде. Думала, что Катеньке будет тепло.
— Носки тоже убери, — сказала она, не глядя мне в глаза.
— Вадим носит только хлопок с шелком. У него аллергия на шерсть.
— У него? Или у твоего интерьера? — вырвалось у меня.
Катя замерла. Повернулась. В её глазах я увидела не злость, нет. В них мелькнул страх. Обычный темный страх, какой бывает у собаки, которая боится, что хозяин замахнется.
— Ты не понимаешь, мам. У нас другой уровень. Другой этикет. Мы не ходим дома в вязаных носках и не едим соленья из банки. Вадим — финансовый директор, у него статус. Я должна соответствовать.
Она налила мне чай. В крошечную чашку на один глоток. Блюдце звякнуло о стол слишком громко в этой звенящей тишине.
— Я дом продала, Катя, — сказала я.
Она не услышала. Или сделала вид, что не услышала. Она смотрела в телефон, быстро перебирая пальцами по экрану.
Лишний элемент
— Мам, тут такое дело... — она отложила телефон.
— Вадим пригласил партнеров на ужин. Сегодня. Это очень важная сделка, они год к ней шли.
— Так давай я помогу! — я обрадовалась, что могу быть полезной.
— Картошечки начищу, пирог поставлю. Ты же помнишь мой пирог с капустой?
Катя закрыла глаза. Глубоко вдохнула.
— Нет. Не надо пирога. У нас кейтеринг. Еду привезут из ресторана. И... — она замялась, теребя край своей дорогой блузки.
— Мам, гости будут серьезные. Иностранцы. У нас будет деловой разговор на английском.
Она замолчала. Я смотрела на свою дочь и видела, как ей тяжело. Не от того, что я приехала. А от того, что я здесь лишняя. Я со своими мозолистыми руками, с говором, который не вытравить никакими университетами, со своим дешевым платьем. Я была пятном на её идеально выбеленной жизни.
— Ты хочешь, чтобы я ушла? — спросила я прямо.
— Нет! Что ты! — она испуганно оглянулась на дверь кабинета.
— Просто... Может, ты посидишь в комнате для гостей? Там телевизор есть, большой. Я тебе ужин принесу. Не выходи пару часов, пока они не уедут. Вадим очень нервничает, ему нужна идеальная картинка. Понимаешь?
Я посмотрела на свои руки. Кожа сухая, в мелких трещинках от земли. Ногти коротко острижены, без лака. Этими руками я доила корову, чтобы оплатить её репетиторов. Этими руками мыла полы в сельсовете (когда мужа не стало), чтобы купить ей пальто для города.
— Понимаю, дочка, — сказала я. Голос предательски дрогнул, но я кашлянула, скрывая это.
— Конечно, понимаю. Идеальная картинка.
Я встала. Стул скрипнул по паркету, и Катя снова поморщилась.
— Знаешь, Кать... А не надо меня прятать.
— Мам, ну не начинай...
— Я не начинаю. Я заканчиваю. У меня поезд через два часа.
— Какой поезд? Ты же на неделю собиралась! — она вскочила.
На её лице мелькнуло облегчение, смешанное с чувством вины. Неприятная смесь.
— Перепутала я. Старая стала, даты в голове не держу. Сегодня мне надо. Там... куры не кормлены. Соседка только до вечера обещала приглядеть.
Это была ложь. Кур я давно вывела. И дом продала, деньги лежат сейчас в моей сумке, завернутые в платочек. Я везла их ей, на «первый взнос за ипотеку», как она мечтала три года назад. Я ведь не знала, что у Вадима квартира уже есть и ипотека им не нужна. Она вообще мне мало что рассказывала.
Катя стояла и смотрела на меня. Она знала, что я обманываю. Но ей было удобно поверить.
Чужой монастырь
— Я вызову тебе такси, — Катя уже тыкала пальцем в экран, не поднимая на меня глаз.
— «Эконом» подойдет? А то «Комфорт» ждать долго.
— Не надо, дочка. Я на автобусе. Тут недалеко до вокзала, я дорогу помню.
— Мам, ну какой автобус с сумкой? — она поморщилась, но телефон опустила.
— Ладно. Деньги на проезд есть?
Она потянулась к сумочке (маленькой, брендовой, которая стоила, наверное, как две моих пенсии). Я перехватила её руку. Моя ладонь — шершавая, темная от работы накрыла её ухоженные пальцы с идеальным уходом.
Катя не отдернула руку, но замерла, будто пережидая неприятное прикосновение.
— Есть у меня деньги, Катюша. Я же сказала.
Я полезла во внутренний карман пальто. Там, пристегнутый на булавку, лежал сверток. Плотный, тяжелый. Тряпичный платок, в который были завернуты пачки пятитысячных купюр. Деньги от продажи дома. Того самого дома, где она выросла, где отец делал ей качели и где мы праздновали её выпускной.
Я продала его неделю назад. Соседи крутили пальцем у виска: «Куда ты на старости лет?» А я думала так: вот приеду к дочке, отдам ей всё. Скажу: «Это тебе, Катенька. На квартиру, чтобы вы ипотеку закрыли. Или на что вы там копите. А я к сестре в деревню поеду, в летнюю кухню, мне много не надо».
Я достала сверток. Он выглядел убого — ситцевая тряпочка в цветочек.
— Что это? — Катя скосила глаза.
— Пирожки опять? Мам, я же просила...
— Это на шторы, дочка. Ты говорила, что хочешь римские шторы, но они дорогие. Вот. Тут хватит.
Я положила сверток на идеально чистую консоль в прихожей, рядом с ключами от машины Вадима. Сверток лег тяжелым, чужеродным кирпичом на этот полированный глянец.
Катя даже не посмотрела на него толком. Она смотрела на часы.
— Спасибо, мам. Но правда, не стоило с пенсии откладывать... — она уже открывала входную дверь.
— Ты иди, ладно? А то они сейчас подъедут, будет неловко столкнуться в дверях. Лифт работает.
— Иду, — эхом отозвалась я.
Я шагнула за порог. В спину мне ударил запах дорогого освежителя воздуха с ароматом «Морской бриз».
Дверь захлопнулась быстро, почти бесшумно. Щелкнул дорогой замок, отрезая меня от мира, где ходят в шелковых носках и не едят соленые огурцы.
Поезд в пустоту
В плацкартном вагоне пахло жизнью.
Вареными яйцами, чьими-то ногами, дешевым растворимым кофе и пылью. Против меня сидела грузная женщина в спортивном костюме и чистила апельсин. Брызги сока летели во все стороны, пахло резко и празднично.
— Угощайтесь, — она протянула мне дольку на широкой ладони.
— Сладкие, марокканские. В супермаркете по акции взяла.
— Спасибо, — я взяла дольку. Она была липкой и теплой.
Поезд дернулся и поплыл. За окном потянулись серые огни промзоны. Я смотрела в темноту и видела не отражение своего усталого лица, а ту сцену в прихожей.
Катя сейчас, наверное, уже встречает гостей. Улыбается. Вадим наливает. Они говорят на английском о высоких материях. А мой сверток так и лежит на консоли.
Когда гости уйдут, она (может быть) брезгливо возьмет его двумя пальцами, чтобы переложить куда-нибудь подальше. Развернет ситцевую тряпочку. Увидит пачки. Пересчитает.
Там три миллиона.
В нашем райцентре это огромные деньги. В её мире — наверное, всего лишь «ремонт кухни». Но это всё, что у меня было. Это цена моих стен, моего огорода, моей памяти и жизни. Цена того места, куда она больше никогда не сможет вернуться, если у неё что-то случится.
Плата за любовь
Я не оставила себе путей к отступлению. У меня больше нет дома. Завтра я сойду на станции и поеду к сестре, проситься в пустующую времянку. Буду спать на старой кушетке и помогать с огородом.
Жалею ли я?
Женщина шумно прихлебывала чай из стакана в подстаканнике. Ложечка звякала, выбивая дробь о стекло в такт колесам. Дзынь-дзынь.
Мне стало неуютно. Не за себя — мне много не надо. Мне стало страшно за Катю.
Она ведь найдет деньги. Поймет, откуда они. Поймет, что я не просто «уехала к курам», а ушла в никуда, оставив ей всё.
И этот стыд, который она испытывала за меня сегодня, превратится в другой. В тот, который не смыть «Морским бризом» и не спрятать за красивыми шторами.
Который жжет изнутри, когда понимаешь: тебя любили всем сердцем, а ты в ответ просто боялся, что эта любовь испортит тебе интерьер.
Я закрыла глаза и прижалась лбом к холодному стеклу.
— Вы чего, мать? Плачете, что ли? — спросила соседка, перестав жевать.
— Случилось чего?
— Нет, — сказала я, не открывая глаз.
— Всё хорошо. Просто дочку навестила. Хорошо у неё всё. Богато живут. Счастливо.
— Ну и слава богу, — вздохнула женщина.
— Главное, чтоб здоровые были. А мы уж как-нибудь доедем.
Поезд набирал ход, унося меня всё дальше от города, где рядом с ведром (запрятанная за бытовую химию) стояла банка моих соленых огурцов.
Самая дорогая банка в мире, за которую я заплатила единственным домом.
Я ехала в пустоту. Но на душе было странно тихо. Я сделала всё, что могла. Я не стала спорить, не стала кричать, не стала позорить её перед «важными людьми». Я просто любила её так, как умела.
А она... Может быть, когда-нибудь, когда у неё самой будут дети, она поймет.
А если нет — то пусть хотя бы купит себе эти римские шторы.
Лишь бы они закрывали её от темноты так же надежно, как это пыталась сделать я.
А вы бы смогли оставить дом ради благополучия детей, зная, что они этого даже не заметят? Или есть черта, за которой жертвенность становится глупостью?
Если у вас тоже сжалось сердце от этой истории — подпишитесь.