В славянской мифологии есть целая система верований и практик, направленных на защиту от разных типов оживших мертвецов — прежде всего упырей и навий.
Она являлось частью повседневной жизни и погребальной культуры, основанной на идее, что душа должна мирно уйти в загробный мир («навь»), а тело — остаться в могиле.
🧛 Кто такие ожившие мертвецы в славянской традиции.
Верования различали два основных типа опасных покойников, каждый со своей природой:
Упырь (славянский вампир):
· Сущность:
Злобный оживший труп, стремящийся причинить вред живым, особенно родным.
· Внешность и повадки:
Выглядит как человек, но с острыми зубами и часто с красными глазами или нездоровым румянцем.
Ночью выходит из могилы, чтобы пить кровь, нападать на людей и скот, насылать болезни и засухи.
· Происхождение:
Им становятся колдуны, самоубийцы, умершие насильственной смертью, проклятые при жизни или те, через чей гроб перепрыгнула кошка.
Навьи:
· Сущность:
Более широкое понятие. Это обитатели загробного мира («нави»), которые могут быть как враждебными, так и нейтральными.
· Внешность и повадки:
Ожившие мертвецы, которые не всегда злы. Их возвращение часто вызвано незавершенными земными делами (например, мать слышит плач ребенка или кузнец должен закончить работу).
Они могут блуждать, наводя тоску и болезни, но не всегда целенаправленно атакуют.
· Происхождение:
Колдуны, проклятые, самоубийцы, а также те, кого слишком сильно оплакивали, не давая покоя душе.
🛡️ Практики защиты и «обезвреживания»
Защитные ритуалы можно разделить на предупредительные (при похоронах) и активные (когда мертвец уже начал вредить).
1. Предупредительные меры (чтобы покойник не восстал).
Цель — обеспечить правильный переход души и физически заблокировать трупу выход из могилы.
· Соблюдение ритуала:
Тщательное проведение похорон по всем канонам, избегание осквернения тела или гроба.
· Физические барьеры:
В гроб или на тело усопшего, подозреваемого в возможном превращении, могли класть острые предметы (серпы, косы), привязывать ноги покойника. Иногда тело хоронили лицом вниз.
· Отвлекающие маневры:
По дороге на кладбище и на могилу рассыпали маковые семена или просо. Считалось, что восставший мертвец будет вынужден собирать их все до единого зернышка, что отнимет у него много времени.
2. Активные методы борьбы (если упырь уже восстал).
Когда случались бедствия (мор, засуха) или люди видели ходячего покойника, применялись радикальные меры.
.Осиновый кол:
Классический способ. Трупу вбивали кол в грудь (реже — в спину или живот), чтобы пригвоздить его к земле.
· Обезглавливание и сжигание:
Крайняя мера. Трупу отрубали голову и клали её между ног или сжигали останки.
· Уничтожение «навьей косточки»:
Для навий существовал особый метод. Если могилу раскапывали и находили одну нетленную кость, её уничтожали — считалось, что в ней заключена сила мертвеца.
3. Ежедневная защита дома.
· На дверных косяках и окнах втыкали иглы или ножи из железа — металла, который считался обережным.
· Произносили защитную формулу «Чур меня!», ограждая себя словом.
📜 Исторический и культурный контекст.
· Связь с эпидемиями:
Вера в упырей особенно усиливалась во время эпидемий чумы или холеры. Люди объясняли мор тем, что ходячие мертвецы «высасывают жизнь» из живых.
· Отличие от западных аналогов:
Славянский упырь, в отличие от «зомби» из вуду, действует не по воле колдуна, а по собственной злой воле или из-за невозможности найти покой. Навьи же могут сохранять память и эмоции, и не все из них злы.
· Этимология:
Слово «упырь» — древнеславянское.
Верования в упырей и навий и связанные с ними ритуалы — это глубокий пласт славянской «магии постхума» (посмертной магии), отражающий представления о границе между миром живых и мертвых, важности правильного перехода и страха перед непредсказуемостью смерти.
В основе историй про упырей на Украине и в Беларуси лежат реальные исторические случаи и этнографические записи.
Эти истории показывают, как миф сталкивался с реальностью во времена болезней и бедствий.
📜 История из Украины: "Великий помор" 1831 года.
Эта история зафиксирована в уголовном деле Бердичевского уездного суда и произошла в селе Подосы (ныне Житомирская область) во время эпидемии холеры.
«Помор»
Лето 1831-го в селе Подосы стояло невыносимое, словно сама земля разверзла зев и дышала предсмертным жаром.
Небо, свинцовое и низкое, не давало ни капли дождя, зато принесло иное поселение — мор. Не алую чуму с её бубонами, а тихую, склизкую гостью — холеру.
Умирали стремительно: утром человек кряхтел у колодца, к полудню его скручивало в судорогах, а к вечеру на лавке перед хатой лежал уже окостеневший, посиневший труп.
И шептались бабы, крестясь, что по ночам слышат у околицы шорох да причмокиванье, будто кто жадно пьёт из лужи.
Страх, густой и кислый, как прокисшие щи, наполнял избы. Священник отслужил молебен, иконы обнесли — тщетно. Мор косил без разбора.
И тогда вспомнили про Максима. Максима Мазуренко из соседней деревни.
Говорили, он знается с травами и порчами, а глаза у него чёрные-чёрные, в них и дна не увидишь.
Привели его, сухого, жилистого мужика, с посохом из молодого осинового колья.
Обошёл он село, нюхая воздух, будто пёс, ткнул посохом в землю у погоста и изрёк голосом, лишённым всякой теплоты:
«Здесь. Они здесь. Покойники ваши ныне не спят. Они ходят. Упыри».
И указал на две свежие могилы — пономаря и его жены, умерших в начале мора.
«Живут они в своих домах земных, — вещал Максим, и его чёрные глаза горели холодным огнём.
— Тела их не тлеют, ибо питаются соками вашими. Ночью выходят, находят щель под дверью, подползают к спящему и пьют дыхание его, а потом и кровь. Кого опустошат — тот к утру мёртв».
Отчаяние и суеверный ужас — гремучая смесь. Собралась толпа, дикая, остервенелая.
Даже сын покойных, дьячок, с потухшим взором, кивнул:
«Ройте». Лопаты зло копали сырую глину. Когда гроб пономаря вскрыли, стоявшие вперёд отшатнулись с воплем.
Тело, должно бы уже разлагаться, лежало будто уснувшее, щёки румяные, губы алые, а ногти и волосы отросли, белые, как у новорождённого.
И весь гроб был будто в кровавой росе.
Тут Максим, не мешкая, выхватил из-за пояса заступ-топор.
«Видите! Кровь пил, теперь она из него сочится!» — крикнул он и с одного маху отсек голову мертвецу.
Из шеи брызнула тёмная, густая жижа. Толпа завыла от священного ужаса. Ту же участь присудили и жене.
Головы, страшные, сложили в гроб, подожгли смолистым хворостом.
Пламя лизало небеса, а в дыму, казалось, слышался тонкий, утробный визг.
Потом вбили в груди осиновые колья до самого сердца и засыпали.
А мор… о чудо? Мор на другой день пошёл на убыль.
Суд потом пытался того Максима судить. Сидел он на скамье, спокойный, и на вопрос: «Как смел?» — ответил просто:
«А я и сам, ваша честь, упырём рождён был. Знаю, как с силой той управиться. Людей спас».
Осудили его на покаяние. И долго ещё в тех краях шептались: то ли колдун был Максим, то ли святой юродивый, а то ли… сама нечистая сила, пришедшая бороться с себе подобными.
Вопрос сей остался без ответа, как и тайна тех неистлевших тел под спудом.
Рассказ второй: «Нарубы, или Каменный сон деревни Паре».
На самом краю Полесья, где топи незаметно перетекают в леса, а туманы стелются с вечера до полудня, затерялась деревушка Паре.
И кладбище у неё — на отшибе, на пригорке. Но не кресты и не памятники поражают там путника, а нарубы.
Целые дубовые колоды, тяжёлые, почерневшие от времени, словно щиты великанов, наглухо закрывающие многие могилы.
Будто не хоронили тут людей, а заваливали камнями вход в какую-то подземную темницу.
Жил в той деревне в былые времена старик по имени Венедикт. Рассказывал он, сидя на завалинке, историю, от которой кровь стыла.
«Было то давно, ещё при моём деде. Пошла по деревне повальная болезнь — люди сохли, будто их сок изнутри пили.
И по ночам стали видеть: ходит по улицам некий высокий силуэт, мешковатый, идёт тяжело, цепями будто позванивает.
А лицо — багровое, налитое, а губы толстые, синие, будто пиявки присочились. Это вупырь ходил. Знать, кто-то из неупокоенных поднялся».
И описал старик его как никто: не клыки у того вурдалака страшны, а язык. Длинный-предлинный, заострённый, как у змеи, и полый внутри.
«Подкрадётся к окну, просунет тот язык в щель, до спящего достанет и через него душу-силу вытягивает, аки через соломинку. Оттого и губы пухлые — работали они, не покладая».
Искали, кто бы это мог восстать. Вспомнили про покойного мельника, мужика угрюмого и одинокого, что всё с нечистью, поговаривали, знался. Решились проверить.
Раскопали могилу. А там мельник лежит, будто живой, только страшный, раздувшийся. И от него запах сырой земли и… медной крови. Решили по-старому: осиновый кол в грудь.
Но старейшина, бывший там, остановил: «Не поможет надолго. Сила в этой кости «навьей» заключена. Надо его не пронзить, а задавить. Завалить так, чтоб и дух его не мог протиснуться».
Срубили тогда вековой дуб, раскололи пополам, выдолбили середину. Уложили туда мельника, как в колоду, а сверху вторую половинку, словно крышку, накрыли.
И свалили всю эту махину обратно в яму. Сверху ещё камней набросали.
Наруб. С тех пор и пошёл обычай. Кто боялся, что покойник заслужит звание вурдалака, того хоронили под дубовой тягостью.
Чтобы спал каменным сном до самого Страшного суда.
А Венедикт добавлял, глядя в сторону кладбища:
«Иной раз, в глухую ночь, если приложить ухо к такому нарубу, слышно… будто что скребётся изнутри. Тупо, медленно. То ли корни дуба шевелятся, то ли ногти того, кто внутри, ещё растут».
И смолкал, а слушатели крестились, глядя на чёрные дубовые щиты, хранящие свою многовековую, тяжёлую тайну.
И никому в голову не приходило их вскрыть — проверить.
Ибо некоторые двери, однажды закрытые, лучше никогда не открывать. 🔒
---
P.S.
Основано на реальных уголовных хрониках 1831 г. и этнографических записях белорусского Полесья.