Марина вынесла судно в коридор, поставила на тележку и на секунду прижалась лбом к холодной плитке стены — просто чтобы не упасть.
— Ты где пропала? — донеслось из палаты. Голос у мамы уже был тонкий, как нитка, но держался на злости крепче, чем на лекарствах. — Я воду просила!
Марина вернулась. Капельница тикала, кислород шипел, в тумбочке лежали одноразовые пелёнки, подписанные её рукой: «утро», «день», «ночь». Три года она жила по этим словам. Днём — расчётка и отчёты в конторе, вечером — больница. Ночью — снова больница. Дом она видела кусками: от прихожей до кровати.
Мама, Валентина Андреевна, лежала, как командир на подушках: худющая, но взгляд — всё тот же, цепкий.
— Опять у тебя лицо… — мама сморщилась. — Будто я тебе жизнь испортила.
Марина не ответила. У неё в голове давно всё было разложено по полкам: укол — в девять, кормление — в десять, перевязка — в двенадцать. В этой системе не было места ни обиде, ни жалости к себе. Если дать им место — они займут всё.
Дверь скрипнула, и в палату влетела Инна — младшая сестра. В пальто, с укладкой, с ярким шарфом, будто не в онкологию, а на день рождения.
— Мамулечка моя! — Инна наклонилась, чмокнула в лоб. — Держись, слышишь? Я тебе апельсинчики привезла.
Марина молча посмотрела на пакет. Апельсины маме было нельзя. Об этом говорили все врачи, все медсёстры, все памятки на стене. Но Инна привозила их каждый месяц, как ритуал: подарить «витамины», всплакнуть, сказать, что дети и кружки, и исчезнуть.
— Ой, Марин, ты, конечно… героиня, — вздохнула Инна, доставая из сумки коробку конфет. — Я бы не смогла. У меня же двое, и у Димки смены… Ладно, я побежала, мне малого забирать.
И ушла. Как всегда. Как будто дверь сама за ней закрывала тему.
Мама проводила Инну взглядом и вдруг сказала ровно, без капризов:
— Сядь.
Марина села на край стула. Почувствовала, как ноет поясница — будто в неё вкрутили тупой винт.
— Я документы оформила, — сказала мама. — Квартира после меня будет на Инну.
Марина сначала даже не поняла смысл. Слова улеглись не сразу. Как снег — сначала белым шумом, потом холодом.
— Мам… — Марина заговорила тихо, почти шёпотом. — Но мы же… Ты же помнишь, как было? Я тогда отказалась от своей части после папы. Ты говорила: «Не бойся, эта квартира — твоя защита». Ты сама так сказала.
Мама махнула рукой, будто отгоняла комара:
— Опять считаешь. Всё тебе надо расписать, как в бухгалтерии. Ты сильная — ты выкрутишься. А Инна… ну куда она без квартиры? У неё дети.
— А у меня что? — Марина вдруг услышала свой голос и не узнала его: он был сухой и чужой. — Мне пятьдесят три, мам. Я всю жизнь жила «пока потом». Потом… Потом будет легче. Потом займусь собой. Потом куплю мебель. Потом… А теперь ты говоришь — мне куда?
Мама упрямо поджала губы:
— Не дави на меня. Я устала. Дай воды.
Марина подала стакан. И в этот момент поняла страшную вещь: у неё внутри как будто щёлкнул выключатель. Не крик, не истерика — пустота. Как будто она стала прозрачной.
Через два дня мамы не стало.
На поминках Инна рыдала так громко, что на кухне притихли даже те, кто обычно жевал с разговорами. Она падала на плечо мужу, пила капли, повторяла: «Мамочка… мамочка…» — и все гладили её по спине, потому что плачущую легче жалеть, чем молчащую.
Марина сидела ровно. У неё не было слёз. Ей казалось, что их выкачали вместе с бессонными ночами и перевязками.
Когда гости разошлись, Инна наливала себе вино уже деловито, как человек, который наконец-то перешёл к «важному».
— Марин… — она даже улыбнулась виновато. — Мы тут решили… Нам бы переехать побыстрее. Ты давай вещи собирай. Ну, не завтра, конечно. Месяц тебе нормально?
Марина посмотрела на неё — на ухоженные руки, на свежий маникюр, на уверенную осанку.
И рассмеялась.
Смех получился короткий, резкий, как кашель.
— Ты чего? — Инна растерялась. — Ты что, с ума?
— Нет, — Марина вытерла лицо ладонью. — Просто смешно. Три года я тащила маму на себе. А ты теперь тащишь из её квартиры меня.
Инна вспыхнула:
— Я не просила тебя! Ты сама! Ты всегда… правильная. Всегда первая бежишь. Тебе надо — ты и беги!
Марина поднялась, взяла с вешалки пальто.
— Я съеду завтра, — сказала она спокойно. — Но знай: вместе с ключами ты забираешь и меня. Сестры у тебя больше нет. Всё. Привыкай.
Она съехала на следующий день.
Сняла крошечную студию на окраине: окно на стену соседнего дома, старая электроплита, обои, которые держались на честном слове. Первую неделю Марина просто лежала на матрасе и смотрела в потолок. Тишина сначала пугала, потом начинала лечить. Ей не надо было ночью вставать и искать пластырь. Никто не звал «воды». Никто не говорил: «Ты эгоистка».
А потом Марина внезапно заметила: у неё появились деньги. Не огромные — просто не исчезающие, как раньше. Потому что их больше не высасывали просьбы, долги, «потом отдам».
Она купила пряжу. Хорошую, не самую дешёвую. Руки вспомнили вязание, как вспоминают песню, которую не пели двадцать лет.
Первый кардиган она связала себе — серый, тёплый, без лишних украшений. Коллега увидела и сказала:
— Марин, да ты что… Продай. Я тебе очередь из девочек сделаю.
Очередь и правда появилась. Потом Марина начала выкладывать работы в группу района. Потом ей заказали плед «как у бабушки, только красивый». Потом — комплект для новорождённого. Марина смеялась: «Я всю жизнь считала чужие деньги, а теперь считаю петли — и мне легче».
В доме появился кот — рыжий, наглый, с характером хозяина. Она назвала его Пломбир, потому что он был сладкий только на вид, а в реальности — вечно требовал своё.
Она поехала в санаторий впервые за много лет. Стояла на аллее, кормила белок и вдруг поняла: ей спокойно. Она не богата, у неё нет «красивой квартиры», нет антикварных шкафов и «статуса». Зато есть сон. Тишина. И ощущение, что её жизнь принадлежит ей.
Через два года Инна позвонила вечером.
Марина как раз заваривала ромашковый чай и спорила с котом, можно ли ему на подоконник.
— Марин… — Инна рыдала в трубку. — Спаси… Он ушёл! Муж. Кредиты… Мы квартиру под залог… Нас выселяют… Марин, мне детей кормить нечем! Помоги! Ты же старшая!
Марина слушала этот плач и вдруг не чувствовала привычного рывка «бежать». Тишина внутри не ломалась.
— Инна, — сказала она ровно. — Я не помогу.
В трубке возникла пауза — такая, когда человек не верит, что услышал правильно.
— Ты… что?! — голос Инны сорвался. — Да как ты можешь? У тебя же никого нет! Куда тебе деньги? Мама бы…
— Мама уже всё решила, — перебила Марина. Не громко. Просто точкой. — Она выбрала тебя. Значит, живи. А я больше не ваш фундамент. У меня сегодня чай, кот и сериал. Всё.
Она положила трубку. И заблокировала номер.
Соседи и бывшие знакомые потом обсуждали: «Жестокая. Родная сестра!»
Марина не спорила. Ей было лень объяснять тем, кто привык, что «сильная» — это удобная.
На танцы она записалась весной. Стояла перед зеркалом в спортивном зале — обычная женщина, чуть полнее, с седыми прядями у висков. И вдруг поймала себя на мысли: ей нравится своё отражение. Не потому что «идеальная», а потому что наконец-то живая.
Она сделала шаг. Второй. И улыбнулась.
Для себя — впервые за много лет.