— Дай денег, иначе мы тут так и останемся. — голос Валентины Петровны ударил по ушам ещё в прихожей, будто она не в моей квартире, а на рынке торгуется за картошку.
— Вы сейчас серьёзно? — я даже ключ не успела провернуть до конца, стояла с сумкой и пакетом из аптеки, уставшая так, что кожа на лице казалась чужой. — Вы меня встречаете не «здравствуйте», а «дай денег»?
— А что тянуть? — она появилась в дверном проёме кухни, в своём халате с цветами, губы накрашены так, будто у неё сегодня корпоратив. — Виктору Семёновичу лекарства нужны. И вообще, у нас обстоятельства. Не раздувай из мухи слона.
Из комнаты донёсся хриплый смешок Виктора Семёновича:
— Слон у тебя, Валя, в холодильнике. Она ж у нас бухгалтерша, всё равно на цифрах спит.
И тут я увидела это. В прихожей — чужие ботинки сорок четвёртого размера, новые, с ценником, будто специально оставленным напоказ. Рядом — клетчатый баул, наглый, распухший, перекрывший проход так, что я запнулась носком и чуть не полетела на коврик лицом.
— Осторожнее, — пропела Валентина Петровна, как будто она заботливая фея. — Виктору Семёновичу спина, сама тащила. Он же мужчина, ему нельзя.
Я медленно сняла туфли. Сжала пальцы так, что ногти врезались в ладонь. В квартире пахло жареной колбасой — той самой, жирной, из которой потом весь вечер проветриваешь и всё равно кажется, что у тебя в волосах столовая.
— Олег дома? — спросила я, и сама знала ответ.
Олег вышел из спальни. Не навстречу — из укрытия. Глаза виноватые, плечи ссутулены, как у человека, который заранее решил не быть взрослым.
— Даш… ну… — он посмотрел на баул и будто захотел стать невидимкой. — Они… временно. На пару недель. Ситуация.
— Какая ситуация? — у меня голос получился спокойный, это всегда страшнее, чем крик. — Они что, в гостинице жить не могут? У нас трёшка не резиновая.
Валентина Петровна цокнула языком, будто я спросила что-то неприличное:
— Господи, да кто сейчас в гостинице живёт? Деньги на ветер. Мы же семья. Ты что, не понимаешь?
Слово «семья» у неё было как универсальная отмычка: им можно открывать чужие двери, чужие кошельки и чужие терпение.
Я прошла на кухню. На столе — тарелка с подгоревшими кружками колбасы, хлеб, масло, какие-то салаты из майонеза. Мои контейнеры с едой — аккуратно сдвинуты в угол, как нечто постыдное.
— Это что? — я ткнула взглядом в стол.
— Нормальная еда, — сказала свекровь с удовольствием. — А то вы тут, прости господи, траву свою жуёте. Мужик без мяса — не мужик. Олег, скажи.
Олег кивнул. Не потому что согласен, а потому что так проще.
— Витя, — позвала она мужа, — иди знакомься нормально, а не гавкай из комнаты.
Виктор Семёнович вышел в майке, обтягивающей живот, с банкой пива. Посмотрел на меня, как на кассира, который должен быстро пробить товар.
— Привет, хозяйка. Ну, не против? — сказал он так, будто уже решил.
Я хотела ответить: «Против. Очень». Но язык, зараза, в такие моменты становится приличным.
— Я с работы, — выдавила я. — Мне бы поесть и лечь.
— Вот и поешь, — Валентина Петровна двинула мне тарелку. — Мы ж не враги тебе.
«Не враги». Да-да. Враги хотя бы честные.
Пара недель превратилась сначала в месяц, потом в два, потом в полгода — и я уже не могла вспомнить, как звучит тишина дома, где никто не шаркает тапками и не комментирует, сколько ты на себя тратишь.
Жизнь развалилась не громко, а бытово, как старая мебель: сначала скрипит, потом трескается, потом ты находишь себя среди щепок.
Во-первых, холодильник стал чужим. Он перестал закрываться не потому что сломался, а потому что туда запихивали всё подряд: сосиски, дешёвые котлеты, жир, сладости, какие-то банки, от которых липнут пальцы. Мои продукты оттуда исчезали, а потом я находила их в кастрюле «на всех».
— Даша, ты чего губы дуешь? — говорила Валентина Петровна, помешивая что-то тяжёлое, пахнущее жаром и укором. — Я же готовлю, чтобы ты отдыхала.
Отдыхала. Я отдыхала так, что после её «отдыха» ещё час оттирала плиту от брызг.
Во-вторых, начались разговоры про деньги. Они возникали не сразу, а как плесень: сначала маленькая точка, потом весь угол.
— Дашенька, — тянула Валентина Петровна сладко, словно у неё мёд под языком, — ты же у нас умная. Ты же бухгалтер. Скажи, как лучше: вот если взять кредит и вложиться… там одно место, люди ходят, прибыль будет…
— У нас ипотека, — отвечала я. — И коммуналка. И мы вообще-то живём на зарплаты.
— А мы что, не люди? — она делала глаза обиженной святоши. — Мы ж не просим навсегда.
— Вы уже тут полгода, — сказала я и сама удивилась, что произнесла это вслух.
Виктор Семёнович фыркнул:
— Слушай, девочка, ты много на себя берёшь. Мы Олега вырастили. Квартиру ты свою купила — молодец. Но муж-то у тебя кто? Не чужой.
Вот это «не чужой» звучало как намёк: мол, и квартира не совсем твоя, если ты с нашим сыном в ЗАГС ходила.
Олег в эти разговоры не лез. Он умел исчезать, даже сидя рядом. Делал вид, что в телефоне важное. Иногда уходил «проветриться». Иногда задерживался «по работе». И всякий раз я ловила себя на мысли: ему удобно, что не он плохой. Плохая я. Я же «жадная», «резкая», «неженственная».
Я терпела до того вечера, когда пришла домой и не нашла своё кресло. Моё нормальное кресло — не дизайнерское, не пафосное, просто удобное, в котором я читала и делала отчёты. Оно стояло на балконе, прижатое к стене, как лишняя вещь.
— Это что? — спросила я, глядя на кресло за стеклом.
— Мы переставили, — спокойно сказала Валентина Петровна, будто речь о стакане. — Тут теперь будет угол Виктора. Ему нужно место для бумаг.
— А мне? — я почувствовала, как во мне поднимается что-то горячее. — Мне место не нужно? Я тут кто?
— Ты молодая, — пожала она плечами. — На диване посидишь. Что ты как принцесса.
«Принцесса». Да я уже полгода чувствовала себя не принцессой, а обслуживающим персоналом собственного дома.
Я вдохнула. Ещё вдохнула. И сказала, очень чётко, так, чтобы даже стены запомнили:
— Слушайте внимательно. Это моя квартира. Купленная мной до брака. И вы живёте здесь только потому, что я не выставила вас сразу.
Тишина стала густой. Виктор Семёнович перестал жевать. Валентина Петровна вытянулась.
— Ах вот как, — медленно сказала она. — Значит, мы для тебя… обуза.
— Да, — ответила я. — Обычная обуза. И вы это прекрасно знаете.
Олег появился в дверях, будто его вызвали звуком.
— Даш, ну зачем так… — начал он, и я услышала в его голосе не заботу обо мне, а страх перед матерью.
— Потому что я устала, Олег! — сорвалось из меня. — Я устала платить за всех, слушать их комментарии, стирать чужие вещи, терпеть их порядки в моём доме. Я не спонсор и не прислуга.
Валентина Петровна прижала руку к груди театрально:
— Неблагодарная… Мы к тебе как к родной! Мы тебя приняли!
— Родные так не делают, — отрезала я. — Собирайтесь. Завтра.
Слово «завтра» для них было как пощёчина.
— Тогда знай, — Валентина Петровна наклонилась ко мне, и её помада показалась особенно яркой, — если выгонишь нас, потеряешь сына.
Я усмехнулась. Удивительно спокойно.
— Не сына. Мужа. Сына вы уже давно сделали удобным. Он у вас как мебель: переставили — и пусть стоит.
Олег побледнел, будто его выставили на свет.
Ночь прошла почти без сна. Олег рядом ворочался, вздыхал, но молчал. Он любил «переждать». Авось само рассосётся. Авось я остыну. Авось мама перестанет.
Утром Валентина Петровна начала греметь кастрюлями как сигнал тревоги. Виктор Семёнович сидел, крошил хлеб на стол, делал вид, что всё нормально.
— Ты чего такая мрачная? — спросил он с набитым ртом. — Работа?
— Дом, — сказала я. — Дом у меня работа.
Олег вышел и сразу понял, что сейчас будет.
— Даша, ну давай спокойно… — начал он.
— Спокойно? — я повернулась к нему. — Ты полгода говоришь «спокойно». Ты видел вообще, что происходит? Ты слышишь, как они разговаривают? Или тебе удобно, что я плохая, а ты — добрый?
— Это мои родители, — тихо сказал он.
— А я кто? — спросила я. — Я у тебя кто, Олег?
И тут Валентина Петровна, не выдержав, снова перешла в наступление:
— Настоящая жена поддерживает мужа и его родителей. А ты… Ты как чужая. Всё считаешь. Всё меряешь. Как в бухгалтерии своей.
У меня дрогнуло в груди. Не от обиды — от ясности. Вот оно. Они не хотят жить «временно». Они хотят жить так, как им удобно. И чтобы я в этом была инструментом.
Я молча достала из кладовки их чемоданы. Те самые, которые стояли в первый день. Открыла. Начала складывать вещи быстро, без аккуратности, как будто складываю не одежду, а чью-то наглость. Халаты, футболки, лекарства, зарядки, расчёски — всё подряд.
— Ты что творишь?! — завизжала Валентина Петровна.
— Возвращаю вам ваше, — сказала я ровно. — И освобождаю своё.
— Без Олега ты никто! — выплюнула она. — Думаешь, он тебя выберет?
— Пусть выберет, — я даже не посмотрела на Олега. — Я никого не держу.
Виктор Семёнович попытался перетащить чемодан обратно в комнату. Я встала в дверях.
— Ещё шаг — и я вызову полицию. И давайте без спектаклей. Документы на квартиру у меня. Регистрации у вас нет.
Он отпрянул, но взгляд был злой, упрямый.
Я распахнула дверь и выставила чемоданы на лестничную клетку. Там же уже выглянула соседка — любопытство у нас народное, устойчивое, как коммунальные платежи.
— Вот стыд-то… — застонала Валентина Петровна на весь подъезд. — Родню на улицу!
— Родню? — я повернулась. — Вы мне не родня. Вы — гости, которые забыли, где дверь.
И тут произошло самое мерзкое: Олег шагнул к чемоданам, поднял один и занёс обратно.
— Мам, пап… идите в комнату, — сказал он дрожащим голосом. — Вы останетесь.
Я почувствовала, как у меня внутри что-то щёлкнуло, будто выключатель.
— Ты издеваешься? — спросила я тихо.
— Я не могу их выгнать, — он смотрел в пол. — Это мои родители.
— Тогда решай, Олег, — я говорила так, будто читаю приговор. — Или они. Или я.
Он молчал. Как всегда, когда нужно быть взрослым.
И в этот момент я сделала то, чего сама от себя не ожидала: схватила сумку, накинула куртку и вышла.
— Куда пошла?! — закричала Валентина Петровна. — Беглянка!
— Туда, где меня хотя бы не просят «дай денег» вместо приветствия, — бросила я, даже не оборачиваясь.
Холодный воздух на улице был как пощёчина и спасение одновременно. Страшно. Больно. Но легко — потому что я впервые за долгое время не шла на цыпочках в собственном существовании.
И я ещё не знала, что настоящая грязь начнётся не в квартире, а вокруг неё — как только я перестану ночевать дома и дам им повод считать, что победа уже у них в кармане…
Я провела у подруги сутки, но это были не сутки отдыха. Это были сутки, в которых мозг бесконечно прокручивал одно и то же: «Я ушла. Я правда ушла. А что дальше?» Подруга ставила чай, говорила что-то утешительное, но я слышала только собственный внутренний голос — сухой, злой, отчётливый: «Тебя сейчас будут ломать».
Телефон вибрировал так, будто у него в корпусе поселился злой жук. Олег звонил раз десять. Валентина Петровна — ещё больше. Плюс какие-то незнакомые номера. Я не брала трубку. Я боялась не их — я боялась себя. Боялась дрогнуть и вернуться «поговорить нормально», а потом очнуться снова на кухне среди чужого жира и разговоров про «семью».
Вечером позвонила соседка с нашего этажа, та самая, которая всегда знает, кто кому изменил и у кого протекает стояк.
— Даша… я не хочу лезть, но ты должна знать. У вас там цирк. Валентина Петровна орёт на весь подъезд, что квартира «общая», что ты «хитрая», что Олег — «хозяин по праву». Люди стоят, слушают. А он молчит, как будто его выключили.
У меня в горле пересохло.
— Она… что говорит? — спросила я, хотя уже понимала.
— Что вы тебя «на место поставите». Что в суд пойдут. И ещё… — соседка понизила голос. — Она кому-то по телефону сказала, что у них «бумаги уже готовы». Я не знаю, какие. Но звучало неприятно.
Этой ночью я всё-таки уснула — на час, на два, не больше. Проснулась с ощущением, что мне в лицо дуют вентилятором тревоги.
Утром я поехала домой. Не потому что мне хотелось героизма. Потому что если не я — то они. А они уже жили там так, будто я — случайная ошибка в их планах.
Подъезд встретил меня запахом кошек и мокрых курток. Лифт снова не работал. Пока поднималась пешком, слышала чужие разговоры: кто-то обсуждал коммуналку, кто-то ругался на дворника. Обычная жизнь. И от этого было ещё противнее: у людей — обычная жизнь, а у меня — война за собственную дверь.
У своей квартиры я достала ключ. Вставила. Повернула. И услышала внутри грохот голосов ещё до того, как открыла.
— …Да не переживай ты, Ниночка! — голос Валентины Петровны звучал бодро, победно. — Мы её сейчас так прижмём, что сама прибежит извиняться. Она думает, что бумажка на квартиру — это всё? Да у нас сын! А сын — это сила!
Я толкнула дверь и вошла.
На кухне сидела Валентина Петровна с телефоном, как начальница колл-центра. Виктор Семёнович развалился на моём диване, ноги в тапках на ковре. На столе — какие-то распечатки. И среди них я мгновенно заметила лист с заголовком и печатью.
Олег стоял у стены, бледный, с таким видом, будто его поставили в угол.
— Сын — не сила, — сказала я, и мой голос прозвучал так, что Валентина Петровна вздрогнула. — Сын — взрослый человек, который либо умеет говорить, либо всю жизнь будет молчать за мамой.
Она резко обернулась.
— О! Явилась! — глаза её блеснули. — Ну что, нагулялась? Поняла, что без семьи ты никто?
— Я поняла другое, — я кивнула на бумаги. — Что вы тут устроили? Что это?
Валентина Петровна даже не попыталась спрятать. Наоборот — подтолкнула лист ко мне, как козырь.
— Это заявление. На регистрацию. Временную. И не надо тут строить умную. Олег уже согласен.
Я посмотрела на Олега.
— Ты что, правда? — спросила я тихо.
Он сглотнул.
— Даша… это же временно… мама сказала, так проще… пока мы решим…
— Пока вы решите что? — я приблизилась к столу. Пальцы дрожали, но я заставила их быть точными. — Пока вы решите отжать мою квартиру? Олег, ты понимаешь, что она делает?
— Не драматизируй, — вмешался Виктор Семёнович. — У нас жизнь. Нам тоже надо где-то жить. Ты ж не зверь.
— А вы не паразиты? — вылетело у меня, и я сама услышала, как это слово режет воздух.
Валентина Петровна поднялась, упёрла руки в бока.
— Ты смотри-ка, какие слова выучила. Сама-то кто? Пришла в нашу семью с чем? С характером. А мы тебя терпели.
— Терпели? — я усмехнулась. — Вы пришли ко мне с баулом и ботинками и уже полгода строите тут свою власть. Терпели меня? Это вы сейчас серьёзно?
Я взяла лист с печатью. Прочитала. И увидела знакомое: «согласие собственника». Подпись была похожа на мою… но не моя.
Сердце ухнуло вниз.
— Это что? — я подняла лист. — Это не моя подпись.
Валентина Петровна на секунду моргнула — и тут же включила наглость обратно.
— Ой, да брось. Подпись как подпись. Ты же всегда ставишь свою закорючку.
Олег побледнел ещё сильнее.
— Мам… — прошептал он. — Зачем ты…
И вот тогда я поняла: они не просто наглые. Они уже пошли в подделку. И Олег это видел. И молчал.
Меня обдало холодом, но вместе с холодом пришла злость — чистая, рабочая, как бухгалтерский отчёт: без эмоций, только действия.
— Олег, — сказала я очень ровно. — Ты знал?
Он молчал.
— Ты знал? — повторила я.
— Я… я думал, она просто… — он запутался, как школьник. — Она сказала, что это формальность…
— Формальность — это когда ты в магазине пакет покупаешь, — отрезала я. — А это — уголовщина.
Виктор Семёнович вскочил, лицо налилось красным.
— Ты нас пугаешь? Да кто ты такая вообще? Ты думаешь, полиция будет разбираться из-за бумажки?
— Будет, — сказала я. — И не из-за бумажки. А из-за попытки сделать вид, что я согласилась на то, на что не соглашалась.
Валентина Петровна театрально всплеснула руками.
— Вот! Вот она какая! Холодная! Всё по закону! Никакого сердца! Олег, ты слышишь? Это твоя жена!
Олег стоял и смотрел куда-то мимо. Как будто выбирал не между мной и родителями, а между «мне страшно» и «мне ещё страшнее».
Я достала из сумки папку — да, я взяла документы заранее, потому что я не романтик, я человек, которого жизнь научила. Положила на стол свидетельство о собственности и выписку.
— Квартира моя, — сказала я. — До брака. И хватит тут устраивать собрание по разделу чужого.
— Да плевать нам на твои бумажки! — взвизгнула Валентина Петровна. — Мы с Олегом всё равно своё возьмём. Мы его семья! А ты… ты временная!
Слово «временная» ударило неожиданно больно — не потому что я верила, а потому что это произносилось вслух, как приговор.
Я посмотрела на Олега.
— Ты слышишь? — спросила я. — Я для них «временная». А ты кто? Ты тоже так считаешь?
Он поднял глаза. И впервые за долгое время в них было что-то похожее на усталость.
— Даша… я не хочу выбирать, — сказал он тихо.
— А придётся, — ответила я. — Потому что выбор уже сделали за тебя.
И вот тут случилось то самое нежданное событие, от которого у меня внутри всё сжалось.
В дверь позвонили. Коротко, настойчиво, не по-соседски. Я открыла — и увидела двух мужчин. Один в куртке, второй с папкой. Лица простые, холодные.
— Здесь Виктор Семёнович? — спросил тот, что с папкой.
Виктор Семёнович выглянул из-за спины Валентины Петровны и сразу осел взглядом.
— А вы кто такие?
— По долгу, — спокойно сказал мужчина. — У вас просрочка. И адрес вы этот указали как место проживания. Мы пришли поговорить.
У меня в голове щёлкнуло вторично. Вот почему свекровь так уверенно говорила про «бумаги» и «всё решим». Они уже притащили сюда не только баулы — они притащили сюда свои долги.
Валентина Петровна мгновенно изменилась в лице, но попыталась держать марку:
— Вы ошиблись адресом.
— Не ошиблись, — мужчина открыл папку. — Вот. Здесь указано. И телефон ваш, и паспортные данные. Виктор Семёнович, давайте без спектаклей. Нам нужно обсудить график.
Олег глотал воздух, как рыба.
— Пап… — пробормотал он. — Что это?
Виктор Семёнович рявкнул:
— Не твоё дело!
А я вдруг почувствовала, что сейчас самое время поставить точку. Не истерикой — решением.
Я повернулась к мужчинам.
— Это моя квартира, — сказала я. — Эти люди здесь не живут и не зарегистрированы. И если вы пришли «поговорить» — говорите с ними где угодно, но не здесь.
Мужчина с папкой посмотрел на меня оценивающе.
— Понял. А они кто вам?
— Родители мужа, — сказала я. И добавила, не отводя взгляд: — Почти бывшего.
Валентина Петровна взвыла:
— Да как ты смеешь при людях?! Олег! Скажи ей!
Олег стоял, как прибитый. И вдруг, неожиданно даже для себя, сказал:
— Мам… хватит.
Она уставилась на него так, будто он заговорил на иностранном.
— Что?
— Хватит, — повторил он, и голос у него был хриплый. — Вы всё разрушили. И меня тоже. Вы мне всю жизнь говорили, что я должен… должен… А я уже не могу.
Валентина Петровна шагнула к нему, как к предателю.
— Ты выбираешь её?!
— Я выбираю перестать быть тряпкой, — сказал он. И посмотрел на меня — впервые прямо. — Даша… я правда виноват. Но… я не знаю, как это исправить.
Я слушала и понимала: поздно. Не потому что он сказал плохие слова. А потому что он слишком долго молчал, пока другие действовали.
Мужчины у двери переглянулись.
— Ну что, Виктор Семёнович? — спросил тот, что с папкой. — Идём разговаривать?
Виктор Семёнович сглотнул, схватил куртку.
— Валя, собирайся, — буркнул он. — Пошли. Тут… не вариант.
— Не вариант?! — Валентина Петровна взвизгнула. — Ты слышал, как она со мной?! Олег! Ты это проглотишь?!
Олег молчал. Но теперь это молчание было другим — не трусливым, а выгоревшим.
Я открыла дверь шире.
— Выход там, — сказала я. — И больше сюда не приходите. Ни с баулами, ни с бумагами, ни с угрозами.
Валентина Петровна вцепилась в косяк.
— Ты пожалеешь! — прошипела она. — Ты одна останешься! Олег без нас пропадёт, а ты… ты вообще никому не нужна!
Я посмотрела на неё спокойно.
— Мне не нужно быть «нужной» ценой собственной жизни, — ответила я. — Мне нужно жить нормально.
Виктор Семёнович потянул её за рукав. Мужчины внизу уже ждали. Валентина Петровна ещё пыталась оглядываться, бросать слова, как камни, но её утащило вниз вместе с её уверенностью.
Олег остался в коридоре. Тишина стала густой, как после драки, когда только и слышно, как стучит кровь в висках.
— Ты что теперь? — спросила я.
Он опустил голову.
— Я… я не знаю, куда, — выдавил он. — Я правда думал, что всё можно… как-нибудь.
— Нельзя, — сказала я. — Не «как-нибудь». Либо ты взрослый, либо ты удобный. Ты выбрал удобство — и оно тебя съело.
Он поднял на меня глаза, мокрые, злые на самого себя.
— Я могу остаться?
Я не ответила сразу. Подошла к двери. Посмотрела на замок. На ключи в своей руке.
— Нет, Олег, — сказала я наконец. — Ты уже остался. Тогда, когда занёс их чемодан обратно. А сейчас… ты просто уходишь.
Он стоял ещё секунду, будто надеялся, что я передумаю. Потом медленно взял свою сумку — ту самую, которую никогда не собирал по-настоящему, потому что всегда «авось». И вышел.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Я прислонилась спиной к двери и вдруг поняла, что у меня дрожат руки. Не от слабости — от адреналина, от злости, от облегчения. Я прошла на кухню. На столе всё ещё лежали их распечатки. Я собрала их в стопку, как мусор, и выбросила в пакет.
Села на диван. В квартире стало тихо до странности. Даже холодильник будто перестал гудеть громко — как будто тоже выдохнул.
Я не плакала красиво. Я вообще не умею красиво. У меня просто пошли слёзы, и одновременно меня пробило на смех — короткий, злой, почти истеричный. Потому что я только что потеряла мужа. И одновременно — перестала быть заложницей.
Телефон снова завибрировал. На экране высветилось: «Олег».
Я выключила звук. Не из мести. Из здравого смысла.
Потому что главное уже произошло не на лестничной клетке и не в кухонных скандалах. Главное произошло в моей голове: я наконец поняла, что дом — это не там, где тебя терпят. Дом — это там, где ты не боишься открыть дверь.
И я открыла. Сама себе.
Конец.