Кот зашёл в кабинет первым.
Не в том смысле, что открыл дверь лапой (хотя я уже ничему не удивляюсь), а в том, что его внесли так торжественно, будто это не обычный приём, а инаугурация. Переноска — как карета. Внутри — кот. На лице кота — выражение человека, который не просил его спасать, но раз уж пришли, пусть спасают красиво.
За переноской вошли двое взрослых. Женщина — собранная, напряжённая, в глазах тревога, как у диспетчера аэропорта в туман. Мужчина — уставший, с видом «я вообще не понимаю, зачем мы здесь, но раз уж я пришёл, я буду выглядеть рациональным». Между ними в воздухе висело что-то такое… вроде невысказанного спора, который они принесли с собой вместе с котом. Как пакет из супермаркета: «вот молоко, вот хлеб, вот конфликт».
— Здравствуйте, — сказала женщина. — Нам бы… кота проверить. На всякий случай.
Это моя любимая фраза. «На всякий случай» — это когда люди уже мысленно похоронили животное, а заодно и свою стабильность, но хотят, чтобы я подтвердил: «всё нормально, можно дальше жить как раньше». Спойлер: дальше как раньше редко получается.
— Как зовут пациента? — спрашиваю.
— Вельзевул, — спокойно сказал мужчина.
Женщина вздрогнула, будто он сейчас при всех признался в измене.
— Да не Вельзевул, а Васька! — резко поправила она. — Это он шутит постоянно. Его зовут Вася. Василий. Нормально.
— Внутри он Вельзевул, — тихо добавил мужчина.
Из переноски донеслось короткое «мрр». Не жалобное. Не испуганное. Скорее: «поддерживаю».
Я присел на корточки и посмотрел в решётку переноски. На меня смотрели два жёлтых глаза. Спокойных. Даже слегка снисходительных. Вася выглядел так, будто пришёл не лечиться, а оценить интерьер.
— Вася, — говорю, — вы в курсе, что вас принесли “на всякий случай”?
Кот медленно моргнул. Это у котов официальный документ: «я всё понял, но мне всё равно».
Я поставил переноску на стол.
— Что беспокоит? — спрашиваю уже по протоколу.
Женщина сразу оживилась, будто весь день держала это в себе.
— Он стал… как-то… странно себя вести. Иногда не ест. Иногда ест и смотрит. Иногда просто лежит и как будто… обижается. И ещё он один раз… — она понизила голос, как на исповеди, — он один раз сходил мимо лотка.
Мужчина усмехнулся:
— Один раз? Да он каждый раз, когда я оставляю ботинки в коридоре.
— Потому что ты ботинки оставляешь! — вспыхнула женщина. — Я же говорю: убирай! Убирай! А ты…
Кот в переноске снова издал «мрр», уже более выразительное. Я бы перевёл это как: «пошло-поехало».
Я поднял ладонь:
— Стоп. Давайте так: кот у нас один, а версий — уже две. Вася не может одновременно мстить ботинкам и “просто обижаться”. Хотя… коты умеют многое, но давайте начнём с простого. Аппетит, вода, активность — как обычно?
Женщина быстро:
— Вроде да. Но иногда он подходит к миске и уходит.
Мужчина:
— Иногда подходит и орёт так, будто мы его морим голодом, хотя у него миска полная.
Женщина:
— Потому что миска стоит не там! Я говорила! Я переставила, а ты обратно…
И вот оно — я почти услышал, как кот внутри переноски делает отметку в блокноте: «люди снова заняты важным».
— Хорошо, — сказал я. — А рвота, понос, вялость? Вес менялся?
— Он… стал как будто толще, — призналась женщина с тем видом, с каким признаются: «я тоже стала толще, но давайте не будем об этом».
Мужчина кивнул:
— Толще, но не больнее. Он просто… живёт хорошо.
Кот опять моргнул. «Да».
Я открыл переноску. Вася вышел медленно, достойно, как начальник, который идёт по офису проверять, кто сегодня недостаточно уважителен. Встал на столе, понюхал воздух, посмотрел на меня, на женщину, на мужчину. И сел. Прямо так. Как будто сказал: «Я готов. Спрашивайте ваши глупости».
Я осмотрел его: шерсть блестит, глаза чистые, нос нормальный, дыхание ровное. Примерно тот редкий случай, когда кот выглядит здоровее многих людей, которые его принесли.
— Вася, — говорю, — давайте проверим ваше “на всякий случай”.
Он позволил трогать себя с тем же выражением, с каким чиновник позволяет фотографироваться на мероприятии: терпит, потому что так надо.
Пока я слушал сердце и прощупывал живот, женщина напряжённо следила за каждым моим движением.
— Скажите честно… — начала она. — Он не умирает?
Мужчина закатил глаза:
— Ну конечно, умирает. Каждый раз, когда я включаю телевизор.
Женщина резко повернулась к нему:
— Не издевайся! Это живое существо!
Мужчина вспыхнул:
— Да я не издеваюсь. Я просто… я устал. Я прихожу домой — и меня встречают: “кот не так посмотрел”, “кот не так поел”, “кот не туда сходил”… Такое ощущение, что кот — это наш семейный проект, по которому ты каждый день сдаёшь отчёт!
Кот, услышав про “проект”, лениво потянулся. Типа: «ну да, я тут главный KPI».
Я продолжал осмотр, но уже понимал: здоровье у кота, а вот у людей — что-то хроническое.
— А давайте вопрос, — сказал я спокойно. — Что у вас дома изменилось за последнее время? Переезд? Ремонт? Новый человек? Новый график?
Женщина открыла рот… и закрыла. Посмотрела на мужчину. Мужчина посмотрел в сторону.
— Ничего, — сказал он слишком быстро.
Кот посмотрел на меня. И медленно моргнул ещё раз. Это было: «ага».
Я не люблю давить. Но я люблю правду. Потому что без правды кота лечат бесконечно, а он всё равно будет “странный”.
— Смотрите, — говорю. — По осмотру Вася жив. Более того, он живёт неплохо. Температура в норме, дыхание ровное, живот мягкий, сердце звучит спокойно. Чуть лишний вес есть, да. Но это не “умирает”, это “любит перекусить”. Кот не выглядит больным. Он выглядит… реагирующим.
Женщина выдохнула, но тут же снова напряглась:
— Но лоток! Он никогда так не делал.
— Лоток, — кивнул я. — Лоток — это у котов способ сказать: “мне не ок”. Вопрос — что именно “не ок”. Болезнь — вариант. Стресс — вариант. Изменения дома — вариант. И, простите, человеческие разборки — тоже вариант.
Мужчина хотел возмутиться, но женщина вдруг тихо сказала:
— Мы… поссорились сильно.
Вот так. Одна фраза — и воздух в кабинете стал честнее.
— Не “поссорились”, — хмыкнул мужчина. — Мы живём как в переговорной. Только без кофе-брейка.
Женщина резко:
— Потому что ты вечно…
Я поднял руку второй раз:
— Стоп. Ссора — это не диагноз. Это фон. Вопрос: кот на этот фон как реагирует. Расскажите, что случилось. Если не хотите — окей. Но тогда я буду лечить “на всякий случай” бесконечно.
Женщина сглотнула и выдохнула:
— Мы переехали. Два месяца назад. И… мама его теперь часто приходит. Почти каждый день. Она считает, что у нас бардак. И что кот… — она посмотрела на Васю, — кот должен жить “как у людей”. Она его подкармливает. То колбаской, то сметаной. А я говорю: нельзя. А он… — кивок на мужа, — говорит: “пусть, ей приятно”.
Мужчина устало:
— Она одинокая. Ей хочется чувствовать себя нужной. Она же не зло делает.
Женщина вспыхнула:
— Она делает коту плохо! И мне! Потому что потом Вася орёт, не ест корм, ходит по столу как по Красной площади, а когда я прошу не кормить — она обижается! А ты говоришь: “не драматизируй”.
Я посмотрел на Васю. Вася сидел и умывался. Ему было прекрасно. Он был как человек, который нашёл два источника питания и один источник конфликта — и теперь грамотно этим управляет.
— То есть, — уточнил я, — кот получает “вкусное” от бабушки, “строгое” от вас и “пофиг” от мужа?
Мужчина пожал плечами:
— Я не пофиг. Я просто… не хочу войны из-за кота.
Кот медленно поднял голову и посмотрел на мужчину. Во взгляде было: «война уже идёт, просто ты в ней статист».
Женщина вдруг сказала тише:
— Ещё… мы стали спать отдельно. Потому что он поздно приходит, я рано встаю. И Вася… Вася теперь спит то со мной, то с ним. И когда он у него — я злюсь. Глупо, да?
Вот это было уже не про кота. Это было про одиночество в одной квартире.
Я кивнул:
— Не глупо. Просто кот у вас стал… посредником. А коты посредниками быть не любят. Они любят быть главным.
Вася в этот момент встал, прошёлся по столу и… сел ровно между ними, лицом ко мне. Как будто сказал: «всё, заседание началось».
— Пётр, — спросила женщина, — так что, он психует?
— Он не “психует”, — сказал я. — Он адаптируется. У кота нет слов “мне тревожно”, “мне непонятно”, “мне надо стабильности”. У него есть действия. Лоток мимо — это “мне не нравится ситуация”. Отказ от корма — это “я буду давить на ваше чувство вины”. Мяуканье — это “соберите комитет и решите”. Кот очень быстро понимает, кто в доме за что отвечает, и начинает давить туда, где мягко.
Мужчина фыркнул:
— То есть он нами манипулирует?
— Он делает то, что умеет, — сказал я. — А вы делаете то, что умеете. Только кот честнее: он не притворяется, что “всё нормально”.
Женщина нервно усмехнулась:
— И что теперь?
Я посмотрел на Васю. Васе было хорошо. Василий был здоровый, крепкий, с блестящей шерстью и с лёгким лишним весом человека, который умеет устраивать себе “комфорт”.
— Теперь, — сказал я, — вы перестаёте лечить кота от ваших отношений. И начинаете наводить понятные правила. Не ради “дисциплины”. Ради стабильности.
— Какие правила? — насторожился мужчина. Он явно ожидал, что я сейчас выпишу “много запретов” и “всем страдать”.
— Простые, — сказал я. — Один корм — без “вкусного из жалости”. Если хочется угощать — угощайте по договору, маленькими кошачьими лакомствами, а не человеческой едой. Лоток — чистый, в одном понятном месте. Две миски воды. И, пожалуйста… — я посмотрел на них обоих, — перестаньте делать кота индикатором вашего настроения.
Женщина тихо:
— А как?
— Очень банально, — сказал я. — Если вы злитесь на мужа — говорите мужу. Не коту. Если вы чувствуете одиночество — говорите об этом. Не через “кот меня не выбирает”. Кот не выбирает. Кот использует.
Мужчина вдруг усмехнулся:
— Сильная терапия. Я думал, мы к ветеринару.
— Я тоже думал, — сказал я. — Но вы пришли с котом, а разговариваете о себе. Это распространённый вид приёма.
Вася подошёл к женщине и мягко боднул её в руку. Женщина чуть улыбнулась — впервые за весь разговор. Потом Вася развернулся и боднул мужчину. И сел. И начал мурлыкать.
Мурлыкал он не “от любви”. Он мурлыкал как человек, который наконец добился тишины в переговорной.
— Он… мирит нас? — спросила женщина.
— Он фиксирует результат, — сказал я. — Как начальник: “Работайте, пожалуйста, без криков. Мне мешает спать”.
Мужчина вздохнул. И вдруг сказал — не мне, а женщине:
— Я правда устал. Но не от кота. От того, что мы всё время на взводе. И что мама… да, она лезет. Я просто не хотел с ней ругаться. И с тобой тоже.
Женщина молчала секунду. Потом кивнула:
— Я тоже устала. И я боюсь, что мы разъедемся как мебель в новом доме. Поэтому и цепляюсь за кота. Он как… доказательство, что у нас ещё семья.
Кот в этот момент зевнул. Широко. Смачно. И улёгся на столе так, будто сказал: «Ну наконец-то. Человеческие признания. Пошли дальше жить».
Я выписал им обычный чек-ап по коту — рекомендации по весу, по питанию, по режиму. Ничего страшного. Никакого “умирает”. Но в конце, когда они уже собирались уходить, женщина вдруг остановилась в дверях и спросила:
— Пётр… а если он опять мимо лотка?
Я пожал плечами:
— Тогда вы спросите не “что с котом”, а “что у нас опять случилось”. Коты редко ошибаются в атмосфере. Они как датчики дыма. Только вместо дыма — напряжение.
Мужчина усмехнулся:
— То есть кот здоровый, а мы… так себе?
— Кот здоровый, — подтвердил я. — А вы — живые. Живым иногда надо настраиваться. Как отопление в новом доме.
Они вышли. Вася сидел в переноске и выглядел довольным. Потому что его привели “проверить здоровье”, а он в итоге устроил людям маленький семейный разговор без крика. И ещё раз доказал старую истину: коты не лечат. Они наводят порядок — как умеют.
А я остался в кабинете и подумал: если бы люди умели говорить так же честно, как коты ходят мимо лотка, у меня было бы меньше “на всякий случай” и больше нормальной тишины.
Но тогда, конечно, я бы скучал.
Потому что коты приносят в клинику не болезни — они приносят правду.
А правда, как известно, самая полезная профилактика.