— Ну да, как обычно: гору посуды оставили и уехали довольные! — вздохнула хозяйка, закатывая рукава.
— Мам, не начинай, — лениво отозвался из комнаты муж. — Они же гости, не будешь же заставлять их тарелки мыть.
— Они — это твоя мама и сестра. Они не гости, они… ну ты сам знаешь кто, — Марина повернула голову, но он даже не поднял глаз от телефона.
— Не драматизируй, — протянул он, уводя взгляд. — Зачем ты всё в штыки.
Она промолчала, включила воду, посуда зазвенела. Пена забилась под ногти, горячие капли брызгали на руки.
На поверхности стоял запах — подгоревших котлет и холодного чая. Праздник закончен, но следы его дышали во всей квартире: крошки на скатерти, тапки в прихожей, открытый холодильник, недопитая бутылка компота.
— А кто всё это убирать будет, интересно? — сказала тихо, будто сама себе.
— Ну ты ж сама сказала — тебе не трудно, — напомнил он почти равнодушно, — ты же любишь порядок.
— Да, «не трудно»... — Марина глупо усмехнулась, но голос дрогнул. — Просто с каждым разом труднее дышать.
Он промолчал. Сквозь телевизор в зале просочился звук — новости, кто-то говорит о гололёде и ранней зиме. В окне — серое небо, мокрая занавеска прилипла к стеклу.
Она вытерла руки о старое полотенце. В груди поднималась волна — не истерика, не злость, а вязкая усталость, как от старого недомытаго пола.
— Серёж, а ты вообще замечаешь, что в доме кроме твоей мамы и сестры кто-то ещё есть? — спросила спокойно.
Он оторвался, нахмурился.
— Опять? Ну что тебе не так? Они приехали всего на день!
— На день. Каждый месяц. С едой, с указаниями и "между прочим"...
— Мам... точнее, Марина, не начинай. Мы же договорились, что не будем из этого делать трагедию.
Она засмеялась — коротко, устало.
— Конечно, трагедии не будет. У нас всегда — комедия. Сервировочное шоу: мама хозяйничает, сестра командует, ты — публику успокаиваешь. Я же, как буфетчица, ношусь с мисками. Всё чинно.
Он встал, прошёлся по комнате — высокий, небритый, с усталой сутулостью.
— Ты сама себя накручиваешь, — сказал мягко. — Мама тебе ничего плохого не сделала.
— Ага. Только холодильник полдня открыт был, курицу вытащила, называет её "испорченной", а потом свою принесла. Говорит — "надёжней". Так и едим всё мамино «надёжное». А моя курица, между прочим, свежая была!
— Ну и ладно, — махнул рукой. — Не стоит ругаться из-за еды.
— Да, ерунда. Из-за еды ругаться — это глупо. Просто ты как будто давно выбрал, чью сторону держишь.
Он подошёл ближе. Взгляд усталый, виновато-спокойный.
— Хочешь — я вымою посуду?
— Уже не надо. Ты всё равно сделаешь через силу, а потом позвонишь маме и скажешь, какая я нервная.
— Марин… — Он потянулся к ней.
— Не трогай.
Она коротко выдохнула, села к окну. Ветер бился о стекло — как будто кто-то стоял и стучал. Серёж спустил взгляд, постоял минуту и пошёл к двери.
— Я в магазин схожу, — сказал всё тем же уставшим голосом. — Надо успокоиться.
— И позвони ей, да? — с горечью ответила Марина.
Он обернулся:
— Перестань, ради Бога.
Дверь хлопнула. Осталась тишина. Слышно было, как за стеной соседка включила стиральную машину — монотонный гул, ритмичный, как колебание внутри самой Марины.
Она обошла кухню, собрала крошки, сменила скатерть. В углу, под батареей, стояла банка с солёными огурцами, ещё с тех пор, как они жили с его матерью. Почему-то стало невыносимо горько — от воспоминания, от запаха маринада.
Телефон зазвонил — экран мигнул «свекровь». Марина на мгновение замерла, потом нажала зелёную кнопку.
— Слушаю, Тамара Павловна, — ровно.
— Марин, я вижу, что тебе тяжело. Но не нужно проецировать усталость на Серёжу, — послышался голос с преувеличенным участием. — Он ведь между двух огней. Тебе бы чуть помягче быть.
— Конечно. Я виновата, — механически ответила она. — Как всегда.
— Вот и молодец, что понимаешь. Не всё же на себе тащить. Мы ж тебе помочь хотим. Там у тебя замок, кажется, заедает? Мы мастера вызовем, пусть посмотрит.
Марина резко поднялась.
— Не надо никого вызывать.
— Да что ты так нервничаешь? Я же добра хочу.
— Просто не трогайте ничего в моём доме!
— Ах, твой дом! — голос стал сухой. — Помнишь, что квартира всё же Серёжина, а не твоя? Не забывайся, Марина!
Она сбросила звонок. Телефон остался лежать на столе, экран погас.
Долго сидела в тишине, глядя на чистые тарелки, расставленные по местам. Потом вдруг одним движением сняла фартук и бросила в ведро.
В этот вечер не готовила. Не ждала. Легла пораньше.
Во сне было пусто и тихо.
На следующее утро Серёжа вернулся злой и усталый.
— Мама говорит, ты ей грубила. Это правда?
— Правда. А ты кого сейчас защищаешь?
— Я просто пытаюсь, чтоб мы не ссорились.
— Попробуй когда-нибудь встать на мою сторону. Хоть на минуту.
Он отвернулся, наливая чай. Пар от чашки пошёл вверх, тонкий, раздражающе спокойный.
— Я не хочу выбирать между женой и матерью.
— А я больше не хочу быть между вами, — ответила Марина твёрдо.
Серёжа резко поставил чашку:
— Значит, ты хочешь развалить семью?
— Нет. Семья давно развалилась. Просто теперь я не буду собирать осколки.
Он вышел, хлопнув дверью. Через несколько минут — звонок. Свекровь.
— Мариночка, не устраивай драмы. Ты же взрослая женщина. Успокойся, выйди на улицу, воздухом подыши. У меня для тебя есть письмо. Очень важное. Принесу вечером.
Марина повесила трубку и скользнула к окну. На улице — гололёд, серый день. Хлопнула форточка, щёлкнул выключатель — перегорела лампочка над раковиной. Всё казалось хрупким, дрожащим.
Вечером Тамара Павловна пришла, как обещала. Сняла сапоги, не разуваясь до конца, и сунула конверт в руки.
— Вот. Прочти. Потом поговорим.
Марина дождалась, когда та уйдёт, и только тогда вскрыла конверт.
Внутри был лист без приветствия. От руки — знакомый почерк Серёжи:
«Мам, всё утряслось. Пусть считает, что квартира её. Главное — чтобы она не узнала раньше времени».
Ни подписи, ни даты. Только короткий приписанный нижний штрих — чья-то чужая рука:
«Жаль, что ты ничего не рассказал ей. Теперь поздно».
Шум в ушах нарастал.
«Не узнала раньше времени» — раньше чего? О чём они говорили? Что именно «утряслось»?
В дверь тихо постучали.
— Мариночка, — голос свекрови из-за двери, — ты прочла?
Марина не ответила. Бумага задрожала в пальцах. Она села на край стола, чувствуя, как мир сжимается.
Что‑то в этом письме переворачивало всё: годы, разговоры, обиды, их «мы».
Холодом потянуло из форточки, под ногами заскрипели половицы.
Она впервые ощутила — всё было ложью. Не просто бытовая усталость, не ревность к свекрови… а что-то, чего она даже не смела предположить.
Её лицо побледнело.
— Этого не может быть… — прошептала она. — Мы совершили страшную ошибку.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...