Ты тоже знаешь это состояние, когда внутри всё кипит — дети носятся, муж бурчит, гора посуды в раковине, — а ты сжимаешь кулаки, давишь это своё состояние в комок и остервенело шепчешь себе: «Это я плохая, потерпи, не выёживайся»?
Эта история про Ольгу, сорок два года, которая годами стыдилась своей злости — на мужа, детей, маму, даже на соседскую собаку, что лаяла по ночам. И вечерам. Да и утром лаяла без причины. Просто потому, что собака.
Она свято верила: нормальная женщина улыбается всегда через силу, молча терпит всё и не мешает. Никому не мешает.
А раздражение? О, это позор, это «я не справилась, фу на меня». И это продолжалось до той самой ночи, когда тело не стало терпеть, жёстко сказало «хватит» и встало в позу защиты.
А Подсознание печально вздохнуло, понимая, что время пришло. И тихо открыло старую рану — без психологов, медитаций, без писем и погружений в Бессознательное.
Просто правдой из глубины Души. И устаканившаяся жизнь, как ей казалось, пошла трещинами — в хорошем смысле, как ледоход весной.
Если ты сейчас тоже кусаешь губы, чтобы не рявкнуть на близких, — читай до конца. Может, узнаешь свой жизненный сценарий: «злость — это стыдно» и «фу на меня!»
Злость искрит, а улыбка тушит её насильно.
Кухонный хаос с мужем провоцирует нервный срыв.
Ольга стояла у плиты, деревянной ложкой помешивая гречку — она уже прилипла ко дну кастрюли, тянулся горьковатый дымок подгорелого.
Пятница, вечер, за окном слякоть, в квартире — хаос. Двойняшки, Саша и Маша, пять лет, носились по кухне, как маленькие ураганы: машинки гремели по линолеуму, стулья скрипели, крошки от печенья хрустели под ногами. Всё как обычно.
– Мам, я голодный! Когда ужин? – Саша влетел в кухню, налетел на ножку стула, ойкнул и филигранно приземлился попой на пол.
– Две минуты потерпи, солнышко, – выдавила она ласково, хотя внутри уже искрило, как оголённый провод в розетке. Руки чуть подрагивали над плитой.
В коридоре хлопнула дверь. Вадим, муж, ввалился в прихожую — тяжёлый, с мороза, сумка шлёпнулась на пол. Ни тебе здрасьте. Ни как дела. Какой там!
– Ужин уже готов? Замёрз совсем, на работе вымотался, – буркнул он, даже не разуваясь, прошлёпал в ботинках по чистому полу.
У Ольги щёлкнуло внутри — не взрыв, пока. Знакомая искра, которую Ольга тут же пыталась затушить вымученной улыбкой, как всегда.
– Минуту, сейчас. Только разувайся, пол же пачкаешь грязью...
Он фыркнул, плюхаясь за стол, куртка на спинку стула:
– Чего ты вечно недовольная? Нормально же всё у нас. Улыбнись хоть раз. Счас разуюсь. Чё сразу кобенишься? Все такие нервные. – начало заносить мужа на поворотах.
Слово «недовольная» зацепило, как крючок за кожу. А недавно где-то мужем услышанное, принесённое и озвученное "кобенишься" пригвоздило к полу.
В буквальном смысле. Она не понимала смысла этого слова, но оно ей не нравилось. И означало что-то безобразное, скорее всего.
Горло сжало привычным комом, руки задрожали сильнее. Дети продолжали носиться, гречка дымилась, в голове крутилось: «Это я плохая жена. Плохая мать. Надо улыбаться, быть хорошей. Быть довольной и не кобениться».
Но вместо улыбки вырвалось — тихо, но тяжёлым выдохом:
– Я устала. Просто устала. – она тупо смотрела в окно.
– Устала – атдахни! – пропищал он, парадирую песню бабулек из телека.
- Все устали, Оль, – тут же отрезал он, открывая бутылку пива с шипением. – Ты вообще дома сидишь, тебе легко должно быть. Сидишь и ничё не делаешь. Мечта! – съязвил он, прикладываясь к бутылке пива.
И тут её накрыло — не криком, а тяжёлым, давящим шипением, прям как у змеюки:
– А ты бы попробовал весь день двоих детей тянуть? Садик, уроки, стирка, готовка — без перерыва? А ещё муженек с пивным пузом и плоскими шутками… А я бы с удовольствием посмотрела на это. Как тебе перспективка?
Вадим поднял брови, замер с бутылкой у рта. Дети в дверях замолчали, уставились на взрослых большими глазами. Ольга сама ахнула от своего тона — резкого, злого, но живого.
Она тут же отвернулась и посмотрела в окно. Стыд залил горячей волной всё тело от макушки до пят. «Ну вот. Опять сорвалась. Я монстр, фу на меня».
Она повернулась к раковине, открыла воду сильнее, чтобы вода заглушила эхо её слов и "взгляд" мужа в её сторону. Тарелки звякали в пене, сердце бешено колотилось.
Да уж, такого никогда раньше не было. Чтобы вот так… Похоже, что я бессмертная. Фу на меня.
Детство учит прятать огонь под маской.
Мамин урок "хорошие не злятся" въелся в тело.
Ольга росла в обычной семье — панелька, двушка с тонкими стенами, где каждый вечер пахло маминым борщом и сигаретным дымом отца.
Мама — учительница начальных классов, вечно уставшая после работы, но всегда с улыбкой «всё хорошо, солнышко».
Отец — водитель на автобусе, много молчал, уставал, иногда взрывался быстро и шумно, как петарда, а потом уходил «покурить на лестницу».
С детства одно правило: девочки не злятся. Девочки помогают, улыбаются, берегут семью. Злость — это для мальчишек или «плохих» людей.
В шесть лет Ольга разбила мамину любимую чашку — синюю, с цветочками, подарок бабушки. Сидела на корточках, собирала осколки, слёзы катились.
Мама не кричала — просто обняла, вытерла щёки:
– Ничего страшного, Оленька. Главное, ты хорошая девочка. Не плачь, улыбнись маме.
Ольга проглотила слёзы, а вместе с ними и злость на себя и на эту дурацкую синюю чашку. С тех пор Подсознание записало где-то там в подкорке: злость = я плохая. Злость прячь в угол, иначе тебя не простят, не полюбят. Отвергнут и не примут.
Старшая сестра была другой — орала как потерпевшая, хлопала дверями, разбрасывала игрушки — её прощали: «Это возраст, характер».
Ольга училась молчать. Быть удобной, тихой. Улыбаться, даже когда внутри всё бурлило, как чайник без крышки. Училась помогать маме мыть посуду молча, отца не раздражать вопросами и приставаниями.
В двадцать пять вышла за Вадима — доброго, смешного парня с работы, но с привычкой «мужик главнее - решай меньше». Ну то понятно, мужик главный, натуральный патриархат. И не поспоришь. Да и не приучена она была спорить.
Подсознание, не вдаваясь в подробности, кивало: знакомо, безопасно, и так сойдёт.
Злость на его слова «давай без истерик, нормальные так не делают» она гасила своим стыдом: «Я не права, улыбнись».
Дети родились — двойняшки, радость и хаос. Улыбка снаружи на автопилоте, внутри вулкан страстей непонятных: усталость, раздражение, вина. «Нормальные матери не злятся на детей. А ненормальные?! Фу на меня!»
Ночь будит девочку с разбитой чашкой.
Мамин визит и воспоминания вскрывают старую боль.
Дни сливались в серую кашу. На перловку похожую. Утро: будить двойняшек, собирать рюкзачки в садик, кофе на бегу, Вадиму сказать «пока» мельком, мимоходом на бегу.
День: покупки, стирка, уборка, звонки маме с её «а ты как там, Оленька? Улыбнись, не грусти. Всё образуется».
Вечер: ор детей из-за игрушек, Вадим с пивом у телика, и её внутренний хлыст: «Ты опять сорвалась на мелочи, фу, плохая».
Мама приехала в субботу с пирогом — яблочным, домашним, как в детстве. Села за стол, налила чай:
– Оленька, ну что ты хмурая опять? Улыбнись, хорошие жёны так не делают. Мужа не раздражай. Себя береги. Детишек кто ростить-то будет? Вот то-то и оно. Муж главней.
Внутри рвануло, как молния в сухую траву.
– Мам, не до улыбок сейчас. Устала быть хорошей для всех.
Мама ахнула, поставила чашку:
– Что ты такое говоришь? Это же семья! Терпи, как все нормальные люди. Я вот терпела — и вы выросли. Что за блажь? О детях думай. А им отец нужен. Взрослая уже, понимать должна. А ты??! – мать в сердцах запричитала.
Ольга встала, ушла в ванную, закрыла дверь на защёлку. В зеркале — глаза красные, плечи сгорбленные. Впервые сказала вслух, шёпотом, самой себе:
– Я злюсь. И это нормально. Мне не стыдно. Да, я злюсь. И никаких фу на меня. У меня нет хвоста. И я не умею лаять.
*******
Ночью проснулась от своего всхлипа. Сердце колотилось в горле, простыня мокрая то ли от пота, то ли от слёз. В темноте, в тишине спальни, в её голове вдруг всплыло — не мысль, а картинка, живая, как вчера.
Шесть лет, осколки синей чашки в ладошках, мамины глаза: «Ты хорошая, не плачь». А внутри — девочка с зажатым кулачком злости, которую заставили эту злость спрятать, чтобы «быть любимой».
Подсознание "шепнуло" тихо, но чётко, без слов: это не просто усталость. Это старая боль — злость, которую не пустили наружу тогда. Девочка ждёт, когда её услышат. И помогут справиться с этой болью, с этой злостью.
Утром Ольга не стала натягивать привычную маску с дежурной улыбкой. Детям, когда те прыгали на ней в постели, спокойно и твёрдо сказала:
– Маме пять минут тишины. Идите играть в комнату, хорошо?
Они удивились, заморгали, но послушались — побежали к себе, шлёпая босыми ножками по полу.
Вадим, наблюдая такую картину, удивился и уже в коридоре буркнул: «Что с тобой?», но она только выдохнула: «Потом. Сейчас 5 минут тишины. Для меня».
Что-то менялось радикально. И это уже явственно ощущалось. Не только Ольгой, но и окружающими тоже.
Продолжение истории читайте "ЗДЕСЬ ЧАСТЬ 2".