– Маш, ну чего ты дверью хлопаешь? Сашка у себя в спальне пока на диванчике приткнется, а я вот свои комоды уже расставила. Я перевезла свои вещи к вам, пока вы были на работе. В тесноте, да не в обиде! – Людмила Ивановна стояла посреди детской с обрывком обоев в руках и лучезарно улыбалась, обнажая золотой зуб.
Я медленно поставила тяжелые пакеты с продуктами на пол. Бутылка кефира глухо звякнула о банку консервированного горошка. Колбаса по акции, сыр, хлеб – всё это казалось сейчас каким-то декорациями к дурному кино. Я не стала кричать. Просто подошла к кухонной раковине, включила воду на полную мощь, чтобы шум перекрыл это старческое щебетание, и принялась методично мыть яблоки, сдирая с них наклейки ногтями так сильно, что шкурка лопалась.
– Людмила Ивановна, а вы не прифигели? – спросила я, не оборачиваясь. Голос был сухой, как старый сухарь. – В смысле перевезли? В смысле в детскую? У Сашки там стол, учебники, у него, на минуточку, через три месяца ВПР, а он на диванчике в гостиной будет ютиться?
– Ой, Маш, ну не начинай свою волынку! – свекровь выплыла в коридор, шурша домашними тапками, которые она уже успела где-то откопать в моих шкафах. – Ребенку полезно приучаться к дисциплине. А мне в моей однушке одиноко стало. Да и квартплата там, знаешь, какая? Семь тысяч! Семь! А пенсия у меня всего четырнадцать. Короче, я решила квартиру сдать, а деньги нам в общий котел. Ну, Игорек одобрил.
Я вытерла руки о полотенце, которое висело криво – свекровь уже успела его перевесить «по фэншую». На кухне пахло жареным луком. Видимо, Людмила Ивановна уже залезла в мои запасы и наготовила своего фирменного жирного варева, от которого у Сашки потом вечная изжога.
Вспомнился мне мой Игорек. Когда мы только поженились, он был такой Олежка-березка, всё обещал, что мы будем жить отдельно, что он горы свернет. Десять лет назад я эту квартиру покупала, еще до брака. Сама. Пахала на двух работах, спала по четыре часа. Ночные смены в архиве, потом бегом на подработку в копицентр. Каждая копейка, каждый метр здесь – мой пот и слезы. Кредит в пятнадцать тысяч в месяц тогда казался неподъемным, но я выгрызла эту свободу. Игорь пришел на всё готовое. Сначала был просто Игорь, потом стал Игорек, а теперь вот превратился в Сергея – в смысле, в такого же амёбного персонажа, как его папаша, который всю жизнь за юбку Людмилы Ивановны держался.
– Игорек, значит, одобрил? – я медленно повернулась к ней. – А то, что он здесь даже за коммуналку платит через раз, он не упомянул? Людмила Ивановна, у нас трешка, да. Но одна комната – детская, вторая – наша спальня, третья – гостиная, где я по вечерам отчеты пишу, чтобы мы могли ипотеку за вашу будущую дачу закрывать. Где вы тут место нашли?
– Ну вот гостиная теперь твоя будет, а Сашка там в углу пристроится, – Людмила Ивановна нагло пододвинула мою чашку с недопитым кофе и плеснула туда своего компота. – Прикинь, Маш, я уже и обои в детской начала сдирать. Такие они там... мрачные были. Зеленые какие-то. Я купила в Леруа бежевенькие, с цветочками. Чистенько будет, по-домашнему.
Я медленно села на табуретку, потому что стоять вдруг стало лень. В голове зашумело. Шум дрели соседа за стенкой – вечный аккомпанемент нашей жизни – сейчас казался райской музыкой по сравнению с этим бежевым бредом.
– Обои, значит, сдираете, – повторила я. – Сашкины любимые обои с картой мира, за которыми мы в Москву ездили?
– Да что та карта! Всё равно он географию не знает, – Людмила Ивановна махнула рукой и полезла в холодильник. – Ой, Маш, а что это у тебя колбаса такая дешевая? Сами-то ешьте, а мне бы чего получше. Я же гостья всё-таки. Родная бабушка!
Тут в прихожей лязгнул замок. Явился Игорь. Веселый такой, розовощекий. Нарисовался – не сотрешь.
– О, девчонки, вы уже общаетесь! – Игорь бросил ключи на тумбочку, и они с противным звоном соскользнули на пол. – Мам, ну как, обживаешься? Маш, ты не дуйся. Маме реально тяжело одной. Мы же семья. Тебе жалко, что ли, лишнюю тарелку супа налить?
– Мне не жалко тарелку супа, Серёг, – я назвала его именем свекра, когда совсем злилась, он это ненавидел. – Мне жалко мою жизнь, которую вы сейчас под бежевые обои закатываете. Ты в курсе, что твоя мать уже разворотила детскую?
– Ну а че такого? – Игорь прошел на кухню и, не моя рук, полез в кастрюлю. – Мам, а че за суп? О, с зажаркой! Класс. Маш, ну переклеит и переклеит. Обновим интерьер. Сашке даже прикольно будет в зале на диване, там телек ближе.
Разговор продолжался в том же духе еще полчаса. Я пыталась объяснить, что у Сашки переходный возраст, что ему нужно личное пространство, что я не нанималась обслуживать еще одного взрослого человека. Но они работали дуэтом.
– Маша, ты просто мелочная! – выдал Игорь, обсасывая ложку. – Жалеешь метров для матери. Сама же старая будешь, Сашка тебя так же выкинет!
– Слушай, Люд, – Игорь обернулся к матери, – ты там сильно не шуми, Маша устала. Маш, ну правда, иди приляг. Мы сами тут разберемся.
Я встала и пошла в детскую. То, что я там увидела, было последней каплей. Мои старые, выверенные до миллиметра полки с книгами были сдвинуты в кучу. На полу валялись Сашкины тетради, залитые клейстером. А Людмила Ивановна, видимо, уже успела пройтись по комнате в своих грязных уличных туфлях – на светлом коврике, который я только из химчистки забрала, красовались четкие следы подмосковного чернозема.
И тут же, в центре этого хаоса, свекровь пристроила свой старый, пахнущий нафталином и пылью сундук, который она таскала за собой всю жизнь. Из сундука торчал край какой-то старой шали. И в этот момент Людмила Ивановна зашла в комнату со своей ложкой, которой она только что пробовала суп на кухне, и этой самой ложкой полезла поправлять землю в моем любимом фикусе, который стоял на подоконнике.
– Земля суховата, – заявила она, облизывая ложку и втыкая её в горшок.
У меня в голове будто что-то щелкнуло. Я не стала кричать. Я просто подошла к шкафу в прихожей и достала две огромные дорожные сумки, которые мы покупали для отпуска, в который так и не поехали, потому что «маме надо было забор на даче подправить».
– Маш, ты чего? – Игорь выглянул из кухни. – Вещи в стирку собираешь?
Я молча прошла в детскую. Хватала вещи Людмилы Ивановны – халаты, рейтузы, какие-то бесконечные вязаные кофты – и с силой запихивала их в сумки. Без разбора. Комкала, давила. Швыряла сверху её тапки.
– Так, – я выкатила сумки в коридор. – Людмила Ивановна, на выход. Игорь, бери баулы и вези маму обратно.
– Ты че, совсем берега попутала?! – Игорь подскочил ко мне, лицо его пошло багровыми пятнами. – Это моя мать! Ты не смеешь!
– Это МОЯ квартира, Игорек, – я ткнула его пальцем в грудь так, что он попятился. – Куплена мной. На мои деньги. Ты здесь никто. Гость. И если ты сейчас не заберешь свою маму и её бежевые обои, я вызываю полицию. Заявление о незаконном проникновении и порче имущества я напишу за пять минут.
– Да ты... ты змея подколодная! – Людмила Ивановна запричитала, пытаясь ухватиться за дверной косяк. – Игорь, сынок, посмотри, кого ты в дом привел! Фашистка!
Я не стала слушать. Схватила её за плечи – не больно, но крепко – и просто выставила в тамбур. Следом вылетела одна сумка, потом вторая. Сверху приземлился рулон обоев с цветочками.
– Маш, остынь! – Игорь попытался перехватить мои руки.
– Пять минут, Игорь. Или я звоню участковому. Твой телефон у меня в черном списке, Сашку я забираю к своей маме на пару дней, пока здесь замок не сменят. Ключи на тумбочку. Сейчас.
Игорь посмотрел на меня. Видимо, в моих глазах он увидел что-то такое, чего за десять лет ни разу не замечал. Он молча достал связку ключей, бросил их на пол – опять мимо тумбочки – и вышел за дверь.
Я захлопнула дверь и провернула замок три раза. Громкий щелчок отозвался в пустой квартире. Тишина. Блаженная тишина. Только холодильник гудит. И вода в ванной больше не капает – я её перекрыла в коридоре.
Вечер прошел в каком-то тумане. Я собирала Сашкины тетради, оттирала клейстер с пола. Коврик пришлось свернуть и выкинуть – грязь от туфель свекрови въелась намертво. Потом я просто сидела на кухне и пила чай. Один. Без зажарок, без поучений.
Мысли лезли всякие. Как я буду платить по счетам одна? Ну, я и так их платила. Только теперь в чеке не будет лишних восьми килограммов мяса, которые Игорь уничтожал за неделю. Как объясню Сашке? Скажу правду. Что мама защищала его комнату от бежевых цветочков.
Прикинь, мне даже не было грустно. Страшно – чуть-чуть. Но больше всего я чувствовала легкость. Будто из квартиры вынесли старый, пыльный ковер, который мешал дышать. Завтра на работу. Нужно сдать квартальный отчет, получить премию. Потрачу её на новые обои для Сашки. С картой мира. Самые дорогие.
Я допила чай и пошла спать в гостиную – в детской всё еще пахло клейстером и свекровью. Завтра будет новый день. И в нем не будет Людмилы Ивановны. И Игоря, скорее всего, тоже. Но зато там буду я и мой сын. И тишина. Слушай, а ведь тишина – это самый дорогой ремонт, который можно себе позволить.
А вы бы пустили свекровь жить в детскую без вашего согласия?