– Лен, ну ты только не взвивайся сразу, дело-то житейское. Короче, машину я твою продал. Тёме совсем край был, коллекторы уже в дверь стучали, понимаешь? Мы же семья, своих не бросаем. Простишь, куда ты денешься, дело-то уже сделано.
Я продолжала тереть чугунную сковородку металлической сеткой. Скрежетала так, что зубы сводило, но остановиться не могла. В раковине бурлила мыльная пена, пахло дешевым средством с ароматом химозного лимона и пригоревшим луком. На плите в кастрюле булькало варево — сосиски по акции, которые я купила в Пятерочке, потому что до зарплаты оставалось три дня, а ипотека в двадцать пять тысяч сама себя не заплатит.
– Продал, значит, – я медленно выдохнула, не оборачиваясь. – И за сколько же ты толкнул мою Ласточку, Вадим? И главное — как? Документы-то на меня оформлены.
– Ну, слушай, у меня знакомый в комиссионке, всё чин-чинарем оформили, – Вадимка прошел к холодильнику, тяжело топая пятками по линолеуму. – Тёма подпись твою... ну, набросал там похоже. Мы же не чужие люди, Лен. Брату реально ноги обещали переломать. А машина что? Железяка. Ты всё равно на ней только до работы и в Ашан ездишь. На автобусе даже дешевле выйдет, я посчитал.
Я выключила воду. Стало слышно, как в углу натужно гудит старый холодильник Бирюса, который мы всё никак не могли поменять. Из открытого окна тянуло сыростью и пылью — соседи снизу затеяли ремонт, и звук перфоратора ввинчивался в мозг не хуже Вадимкиных откровений. В горле встал комок, сухой и колючий, но я просто вытерла руки о засаленный кухонный фартук и медленно повернулась.
Вадим стоял у стола, почесывая пузо под растянутой майкой. Мой Вадимчик. Когда-то он был Олежкой... ой, нет, Олежка это мой первый был, а Вадик был моим героем. Пришел в мою жизнь десять лет назад, обещал, что я буду как за каменной стеной. А стена-то оказалась из пенопласта, да еще и с трещиной во весь рост.
– Тёма, значит, подпись набросал, – я присела на табуретку, потому что стоять вдруг стало лень. – А то, что я на эту машину три года пахала, как проклятая, беря по две смены в бухгалтерии и подрабатывая по выходным аудитом, это Тёму не смутило? И тебя тоже?
– Ну чего ты начинаешь, Лен? Опять за свое? – Вадим нахмурился, доставая из упаковки сосиску и вгрызаясь в нее прямо сырой. – Деньги — пыль. Сегодня есть, завтра нет. А родная кровь — это святое. Артемка дурак, конечно, в эти ставки полез, но он же младшенький. Мама плакала, у нее давление под двести, когда она узнала, какие там долги. Ты хочешь, чтобы у меня мать от инфаркта загнулась из-за твоего корейского корыта?
Я смотрела на него и пыталась понять: он реально идиот или просто прикидывается? (Хотя за десять лет могла бы уже и привыкнуть). Машина-то была не корытом. Хендай Солярис, мой серебристый, ухоженный. Я в нем даже не курила никогда. Сама колеса меняла, сама на ТО ездила. Это была моя свобода. Моя личная зона комфорта, где не пахло Вадимкиными носками и не звучало вечное нытье про несправедливость жизни.
Прикинь, я эту машину покупала, когда отец наследство оставил — небольшую долю в квартире в области. Я ее продала, добавила всё, что накопила, и взяла свою Ласточку. Вадим тогда еще ворчал, мол, зачем нам две машины, давай лучше мою обновим. Его-то развалюха, Нива старая, вечно в масле и грязи, гнила во дворе. Я тогда уперлась. Сказала: нет, Вадик, это мое.
И вот теперь — пусто. Нарисовался, не сотрешь.
– Знаешь, Вадим, – я начала говорить тихо, почти шепотом, – Артемке твоему тридцать лет. У него девок полный телефон, а работы — ни одной постоянной дольше трех месяцев. И мама твоя, Людмила Сергеевна, в прошлый раз, когда он в микрозаймы залез, тоже плакала. И мы тогда телевизор мой продали и золото, что мне крестная дарила. Помнишь?
– Ой, ну вспомнила бабушка, как в девках была, – он отмахнулся, жуя сосиску. – Тогда ситуация другая была. Короче, Лен, не делай мне мозг. Я завтра Тёму попрошу, он тебе проездной на метро купит на полгода. Будем считать, что это компенсация.
Я посмотрела на стол. Липкий след от кружки, крошки от вчерашнего батона. На подоконнике чахнет герань, которую я вечно забываю полить, потому что приползаю с работы в восемь вечера, а потом еще три часа у плиты и гладильной доски. А Вадимка в это время в Танки режется или с Тёмой «важные дела» по телефону обсуждает.
Короче, я поняла. Смысл жизни этого семейства — сосать из меня соки, пока я окончательно не превращусь в сухофрукт.
– Ты хоть понимаешь, что это уголовка? – я подняла глаза на мужа. – Подделка документов, мошенничество. Я могу сейчас пойти в полицию, и твой Артемка поедет не в Сочи, о котором он мечтал, а в места не столь отдаленные.
Вадимчик замер. Сосиска застряла у него во рту. Он посмотрел на меня так, будто я вдруг заговорила на китайском.
– Ты чего несешь, Лен? Свою семью — в полицию? Ты в своем уме? Мать этого не переживет. Да и я... я же муж твой. Ты что, реально из-за железа готова жизнь людям сломать?
– Мою жизнь вы уже сломали, Вадь. По кусочкам. По винтикам.
В этот момент в кармане его брюк, брошенных на стул (опять не повесил, сколько раз говорить!), пиликнуло уведомление. Я, не раздумывая, вытянула телефон. Вадим дернулся, но я уже нажала на экран.
Сообщение от Артема: Брат, спасибо! Тачка ушла влет. Бабки раздал, еще десятка осталась, вечерком в баре обмоем. Людке не говори, а то опять ныть начнет про свои кредиты.
Людке. В смысле — Людке? Моя свекровь — Людмила Сергеевна. А я — Елена. Значит, они там в баре обмывать будут на остатки моих денег, а я — Людка, которая «опять ныть начнет»?
Я медленно положила телефон на стол. Внутри стало так холодно, что, кажется, пар изо рта должен был пойти.
– Людка, значит? – я посмотрела на Вадима. Тот стоял красный, как рак, переминаясь с ноги на ногу. – И десятка на бар осталась? Слушай, Вадь, а сколько Тёма за машину-то выручил? Шестьсот? Семьсот тысяч? Моя Ласточка сейчас на рынке под миллион стоит.
– Лен, ну там срочно надо было... отдали за пятьсот, – пробормотал он, глядя в пол. – Зато быстро. Тёме реально угрожали.
– Пятьсот тысяч, – я кивнула. – Прикинь, Вадик, мне за ипотеку еще миллион отдавать. И я думала Ласточку через год продать, чтобы часть долга закрыть. А теперь я буду пешком ходить и Тёмины гулянки оплачивать?
– Ну чего ты такая мелочная, а? – он вдруг сорвался на крик. – Только о деньгах и думаешь! У людей горе, а она — ипотека, ипотека! Тьфу, смотреть на тебя тошно!
В этот момент он подошел к плите, заглянул в кастрюлю, где варились сосиски, достал вилку и полез прямо в кастрюлю. Своей грязной вилкой, которой он только что ковырял в зубах.
– Фу, переварила опять, – бросил он. – Как резина.
И вот тут меня взорвало. Не было никакого «сердце оборвалось». Была просто ясная, хрустальная мысль: «Почему я до сих пор это терплю?».
Я встала. Схватила кастрюлю за ручки (горячо, но мне было плевать) и просто вылила всё содержимое в раковину. Сосиски шлепнулись на грязную посуду, вода зашипела.
– Ты чего делаешь?! – Вадим отпрянул. – Я жрать хочу!
– Жрать будешь у мамы. Или у Тёмы в баре. На десятку-то накормят, наверное.
Я прошла в комнату. Там на диване валялись его вещи — рубашка, носки, какие-то журналы. Я схватила его спортивную сумку, ту самую, с которой он в гараж ходит, и начала просто сгребать туда всё подряд.
– Лена, ты чего? Остынь! – Вадим бегал за мной, размахивая руками. – Ну погорячился я, ну виноват! Вернем мы деньги, заработаем!
– Кто «мы», Вадик? Ты, который полгода на бирже труда числишься, потому что «начальник — козел»? Или Тёма, который только ставки делать умеет?
Я открыла шкаф. Сгребла его шмотки — джинсы, свитера, даже трусы — и просто запихивала их в сумку, комкая как попало. Молния на сумке заела, я рванула ее так, что ткань затрещала.
– Вон из моей квартиры, Вадим. Сейчас же.
– Это и моя квартира тоже! – он попытался выхватить сумку. – Мы в браке ее брали!
– Ипотека на мне. Первоначальный взнос — мои деньги от продажи доли. Ты в этой квартире только прописан, и то — временно. Я завтра же подам на развод и на выписку. И на Тёму заявление напишу. И на тебя, как на соучастника. Понял?
Я выставила сумку в коридор. Потом вторую. Схватила его ботинки, грязные, в засохшей глине (прикинь, на прошлой неделе просила помыть — так и стояли), и швырнула их в сторону двери. Один ботинок ударился о зеркало, оставив грязный след.
– Уходи, Вадим. К маме. К Тёме. К Людке. Куда хочешь.
– Да ты пожалеешь! – он уже не просил, он орал, брызгая слюной. – Кому ты нужна в свои сорок пять, зачуханная бухгалтерша с долгами! Ты сдохнешь тут в одиночестве!
– Лучше в одиночестве, чем с крысой под одним одеялом.
Я просто вытолкнула его в подъезд. Он еще пытался что-то сказать, но я с силой захлопнула дверь. Повернула ключ. Раз. Два. Три.
За дверью еще какое-то время слышались его крики и удары кулаком по металлу. Потом всё стихло. Только слышно было, как лифт уехал вниз.
Я вернулась на кухню. Села на табуретку. В квартире стало подозрительно тихо. Только Бирюса всё так же натужно гудела в углу. Я посмотрела на раковину. Сосиски остывали на тарелках.
Ну что, Лена... приехали.
Я достала телефон. Руки не дрожали. Наоборот, была какая-то странная, пугающая ясность. Зашла в банковское приложение. Остаток — три тысячи двести рублей. Кредит за машину (да-да, я еще и кредит за нее платила, Вадимка-то не знал) — семь тысяч. Ипотека — двадцать пять. Зарплата через три дня.
Придется туго. Короче, очень туго. Придется брать еще подработку, может, в ночную смену в супермаркет пойти товары раскладывать. Или отчеты студентам писать. Вывезу. Я сильная, я привыкла.
Завтра пойду к юристу. Машину вряд ли верну — перекупы ее уже перепродали три раза, поди. Но кровь я им попорчу. Тёме — точно. Пусть знает, как «набрасывать подписи».
А Вадим... Ну что Вадим. Завтра он придет просить прощения. Будет стоять под дверью с букетом завядших роз, купленных на те самые «сдаточные» деньги. Будет петь про любовь и про то, что Тёма — это святое. А я не открою.
Я выключила свет на кухне. Прошла в спальню, легла на кровать. Пахло его одеколоном. Сорвала постельное белье, скомкала его и вышвырнула в коридор, к куче его оставшихся вещей. Завтра всё это — на помойку. Или в церковь отдам, пусть бездомные носят.
Тишина. Господи, какая же в квартире настала тишина. Оказывается, без нытья и шума телевизора здесь вполне можно жить.
Я закрыла глаза. В голове крутились цифры, расчеты, планы. Как я объясню детям (они сейчас у моей мамы в деревне)? Ну, скажу как есть. Папа выбрал Тёму. Папа продал нашу свободу за десять тысяч в баре. Они поймут. Дети сейчас умные пошли, всё видят.
Завтра будет новый день. Трудный, серый, с очередями в МФЦ и звонками из банка. Но это будет МОЙ день. Без вранья. Без «Людки». Без сосисок по акции для человека, который меня не ценит.
Я медленно выдохнула и улыбнулась в темноту. Ласточку жалко, конечно. Но, может, это была цена моей свободы? Если так — то недорого взяли.
А вы бы простили мужа, если бы он продал ваше имущество ради «спасения» родственников?