Тест на беременность. Две полоски, выцветшие до призрачного розового.
Я держу его в руках и не могу понять, как эта пластиковая палочка пережила четыре переезда, два ремонта и один пожар в архиве. Лежит себе на дне картонной коробки, завёрнутая в старый платок, между университетским дипломом и фотографией, где мне двадцать пять и я ещё верю, что мир принадлежит тем, кто достаточно сильно этого хочет.
Сажусь прямо на пол. Ноги подкашиваются – колени просто отказываются держать.
Двадцать лет назад я смотрела на эти две полоски в крошечной ванной съёмной квартиры. Тогда руки тряслись так, что пришлось прислониться к холодной плитке, чтобы не упасть.
Сейчас мне сорок пять. У меня кабинет с панорамным окном на тридцать втором этаже, подчинённые, которые боятся опоздать на совещание, и счёт в банке, от которого у моей двадцатипятилетней версии закружилась бы голова.
А ещё у меня нет детей.
Не «пока нет» и не «не сложилось». Нет – потому что я так решила. Тогда. Здесь. С этим тестом в руках.
* * *
Коробку я открыла случайно. Разбирала антресоли в старой квартире мамы, которую наконец решила продать после того, как решила перевезти её к себе. Мама уже плохо ходит, путает дни недели и иногда называет меня Катей – именем сестры, которая умерла в младенчестве, за десять лет до моего рождения.
– Марина, ты нашла мои рецепты? – кричит она из комнаты. – Там должна быть тетрадка в клеёнчатой обложке.
– Ищу, мам.
Но вместо тетрадки нахожу вот это. Тест, который я бросила в мусорное ведро двадцать лет назад. Тест, который мама, оказывается, выловила и сохранила.
Зачем?
Пальцы сжимаются на пластике так, что белеют костяшки. Щёки горят, хотя рядом никого нет.
– Мам, – говорю я, войдя в комнату, и голос звучит непривычно тихо. – Что это?
Она смотрит на тест в моей руке. Моргает. И на секунду я вижу в её глазах ту маму, которая была до болезни. Ясную, всё понимающую.
– Это ты, – говорит она просто. – Это твой выбор. Я хотела, чтобы он где-то остался. Чтобы ты могла вернуться и посмотреть, когда будешь готова.
Готова к чему?
Но она уже отвернулась, снова стала рассеянной, спрашивает про рецепты.
Я сую тест в карман и выхожу на балкон. Январский воздух обжигает лёгкие. Может, пора посмотреть на тот выбор честно?
Двадцать лет я избегала этого разговора с собой. Двадцать лет строила карьеру, доказывала, добивалась, отвлекалась. Работа – лучший анестетик.
* * *
Мне было двадцать пять, когда мир раскололся надвое.
Апрель две тысячи шестого. Я работала младшим аналитиком в маленькой консалтинговой фирме, получала копейки, мечтала о Москве и встречалась с Андреем – добрым, тёплым, абсолютно не амбициозным Андреем, который хотел двоих детей, домик за городом и чтобы жена встречала его с работы ужином.
Он был хорошим. По-настоящему хорошим. Серо-зелёные мягкие глаза, родинка у левого уха, широкие плечи, в которые так уютно было утыкаться после тяжёлого дня.
Мы встречались два года. Он заговорил о свадьбе.
А потом я сделала тест.
Помню это утро в деталях. Проснулась в пять, хотя будильник стоял на семь. Задержка. Тошнота. Грудь болит. Тест лежал в сумке уже три дня, но я боялась смотреть.
Босиком прошлёпала в ванную. Закрыла дверь.
Две минуты – самые длинные в жизни.
Две полоски.
Меня бросило в холодный пот. Присела на край ванны, потом сползла на коврик, потому что сидеть не было сил. В голове – белый шум и одна мысль: «Нет. Не сейчас. Не так».
Андрей спал в соседней комнате. Можно было пойти, разбудить, показать. Он бы обнял. Сказал бы, что рад, что это судьба.
Я не пошла.
Вместо этого сидела на холодном полу, пока не онемели ноги. Страх – да. Ужас – да. Злость на собственную беспечность – да.
Но радость? Нежность? Хоть тень того тепла, которое должна испытывать женщина, узнавшая, что внутри неё новая жизнь?
Ничего. Пустота и паника.
Тогда я не понимала, что это значит. Теперь понимаю: это был ответ.
* * *
Через неделю мне позвонили из Москвы.
Тот самый звонок, которого я ждала три года. Крупная международная компания. Стажировка с перспективой. Шанс, который выпадает раз в жизни.
– Вы всё ещё заинтересованы? – спросил кадровик.
– Да, – сказала я, и голос не дрогнул.
Положила трубку. Посмотрела на календарь. До собеседования в Москве – три недели. Срок беременности – примерно шесть недель. Если быстро принять решение, никто ничего не узнает.
Вот так это выглядело в моей голове. Не как выбор между ребёнком и карьерой. Как задача со многими переменными, где нужно найти оптимальное решение.
Я всегда была хороша в решении задач.
* * *
Андрею я сказала через три дня. Мы сидели в парке возле нашего дома. Май, сирень цветёт, воздух сладкий до одури. Он держал мою руку, и я чувствовала каждую его мозоль – Андрей любил работать руками, мастерил мебель, мечтал когда-нибудь открыть свою столярную мастерскую.
– Я беременна.
Помню, как он замер. Как потом его лицо расплылось в улыбке – такой искренней, такой детской.
– Марин. Это же чудо!
Он притянул меня к себе, забормотал что-то про имена, про комнату, которую переделает в детскую, про то, что позвонит маме.
А я сидела, деревянная, и не знала, как ему сказать.
– Андрей. Мне предложили работу в Москве.
Улыбка сползла с его лица.
– Что?
– Месяц назад подавала заявку. Не думала, что ответят. Это шанс, понимаешь? Такой бывает раз в жизни.
Он молчал. Смотрел на меня, и в его серо-зелёных глазах я видела, как рушится мир, который он уже успел построить в голове.
– Ты хочешь сказать, что...
– Я не знаю, что хочу сказать.
Это была правда. И ложь одновременно.
– Марина. Ты же не думаешь... Ты же не можешь...
– А ты не можешь так просто решать за меня!
Я сама не ожидала, что закричу.
– Ты не понимаешь. Для тебя это просто – ребёнок, семья, дом. А для меня это конец. Конец всего, к чему я шла. Конец меня.
Он стоял, опустив руки, и смотрел на меня так, словно видел впервые.
– Ты правда так думаешь?
– Да. Я не хочу быть матерью. Не сейчас. Может, никогда. Я хочу жить. Добиться чего-то. Стать кем-то. Не раствориться в подгузниках и бессонных ночах.
Тишина. Только птицы пели, и где-то смеялись дети, и сирень пахла так сладко, что хотелось выть.
– Тогда тебе придётся выбирать, – сказал Андрей. – Между этим ребёнком и своей Москвой. Я не буду ждать.
Он ушёл. Я осталась сидеть на скамейке, с сиренью в волосах и камнем в животе.
* * *
Я выбрала.
Через неделю после того разговора. В частной клинике, куда пришлось ехать в соседний город, потому что в нашем все врачи знали маму. Медсестра с усталым лицом, стандартный опросник, подпись в согласии. «Вы уверены?» – «Да». «Вас кто-то ждёт?» – «Нет».
Пришла. Сделала. Ушла. Внутри – пустота и странное облегчение, от которого тошнило.
Андрею я не позвонила. Он тоже. Через две недели я переехала в Москву.
Новая жизнь. Новая я.
И старая я, с её выбором, которая осталась в той клинике, как забытое пальто.
* * *
Москва приняла меня. Безоговорочно. Всё, о чём мечтала, сбывалось: стажировка превратилась в постоянную работу, первое повышение – через год, второе – через три. Я работала как одержимая. Приходила первой, уходила последней. Брала сложные проекты, от которых отказывались другие. Доказывала. Доказывала. Доказывала.
Кому? Себе? Андрею? Маме, которая молчала о внуках с такой громкой тактичностью, что оглушало?
Нерождённому ребёнку?
Нет. О нём – или о ней – я старалась не думать. Засунула это в дальний ящик, заперла, выбросила ключ. Работа помогала. Когда ты занят шестнадцать часов в сутки, некогда думать о том, что могло бы быть.
К тридцати у меня был отдел из пятнадцати человек. К тридцати пяти – место в совете директоров. К сорока – собственная компания с миллионными оборотами.
Я добилась всего.
Почему же по ночам иногда накатывало ощущение, что я что-то забыла?
* * *
В две тысячи пятнадцатом был Дмитрий. Коллега, такой же трудоголик. Мы сошлись на почве общих проектов и общего одиночества.
– Я хочу семью, – сказал он однажды. – С тобой. Серьёзно.
– Я не уверена, что хочу детей, – ответила я честно.
– Почему?
Как ему объяснить, что внутри меня живёт страх: а вдруг снова придётся выбирать?
– Не знаю. Просто не уверена.
А через полгода мне предложили возглавить международный проект. Командировки, переговоры, бессонные ночи.
– Выбирай, – сказал он, и я вздрогнула, потому что слова были те же.
Я выбрала.
Дмитрий женился через год. Иногда мелькает в ленте – улыбающийся, на даче, с дочкой на плечах.
Я не завидую. Просто иногда смотрю на эти фотографии чуть дольше, чем нужно.
* * *
Отец умер в две тысячи двадцатом. Тихо, во сне. На похоронах я держалась. Организовала всё, была опорой для мамы.
А потом, вечером, когда все разошлись, мама сказала:
– Он ждал внуков. До последнего ждал.
Я замерла с чашкой чая в руках.
– Мам...
– Ты не обязана оправдываться. Я не в упрёк. Просто... он ждал.
Горло перехватило.
– Мы с отцом никогда не обсуждали... то, что было.
– Я знаю. – Мама повернулась. – Я нашла тест. Тогда. Ты бросила его в ведро, не завернув.
Двадцать лет она знала и молчала.
– Почему ты никогда не говорила?
– А что бы я сказала? Ты уже решила. Мне оставалось только смотреть.
– И осуждать?
– Нет. Бояться. За тебя. Что ты когда-нибудь пожалеешь и некому будет утешить. Что рядом не будет никого, кто скажет: ты сделала как смогла. Это нормально.
Я заплакала. Впервые за двадцать лет – навзрыд.
Она обняла меня. Пахло ванилью – как всегда. И шаль её, колючая, шерстяная, – она тоже пахла домом. Тем домом, которого у меня никогда не было и не будет.
– Мам. Ты жалеешь? Что я такая?
Она взяла моё лицо в ладони – тёплые, мягкие.
– Ты моя дочь. Я люблю тебя любую. Я жалею только, что ты несёшь это одна.
* * *
Но я не несла это одна. Я вообще это не несла. Закопала, закрыла, забетонировала сверху и построила небоскрёб из достижений.
На подоконнике в моём кабинете стоит кактус. Подарили сотрудники с подписью: «Единственное растение, которое ты не убьёшь». Смешно. И грустно. Они не знают, что у меня дома орхидеи. Пять штук. Научилась за ними ухаживать в карантин.
Орхидеи требуют внимания. Нужно следить за влажностью, светом, удобрениями. Нужно терпение.
Я научилась. В сорок два года научилась выращивать цветы.
* * *
И вот теперь я сижу на полу в маминой квартире, держу тест и понимаю: пора посмотреть правде в глаза.
Жалею ли я?
Достаю телефон. Набираю: «Андрей Сомов».
Находится сразу. Соцсети. Фотографии. Он располнел, полысел. Но улыбка та же – мягкая, открытая. На фото – жена, трое детей. Девочке на вид лет шестнадцать.
Если бы тогда я выбрала по-другому, нашему ребёнку было бы двадцать.
Смотрю на его дочь. Тёмные вьющиеся волосы – как у него. Счастливая.
Внутри что-то дёргается. Больно? Нет. Скорее – пусто. Закрываю страницу. Хватит.
* * *
Ночью не могу уснуть. Лежу в старой маминой квартире, смотрю в потолок.
Мне сорок пять. Теоретически ещё можно успеть. ЭКО, суррогатное материнство, усыновление – варианты есть.
А желание?
Закрываю глаза. Пытаюсь представить: вот я, с ребёнком. Маленьким, тёплым. Бессонные ночи, режущиеся зубы, первые слова.
Не получается. Не вижу себя в этой картинке. Как двадцать лет назад не видела – так и сейчас.
Может, в этом и ответ?
Утром варю маме овсянку. Она сидит, закутанная в шаль, и смотрит, как я мешаю кашу.
– Ты похожа на бабушку Любу, – говорит вдруг. – У неё были такие же руки. Тонкие запястья, длинные пальцы.
Бабушка умерла, когда мне было пять. Помню только вот эти руки да голос с хрипотцой.
– Мам. Тот тест. Почему ты его сохранила?
Она моргает, и её взгляд уходит куда-то внутрь.
– Какой тест?
Болезнь. Она забыла.
– Неважно. Забудь.
Но она вдруг хватает меня за руку. Пальцы неожиданно крепкие.
– Я хотела, чтобы ты знала: я тебя не виню. Что бы ты ни сделала. Никогда не винила.
Ком в горле.
– Спасибо, мам.
* * *
Вечером разбираю вещи дальше. Нахожу конверт с надписью «Для Марины. Когда будет готова».
Мамин почерк, но более ровный – писала давно, когда руки ещё не дрожали.
«Дорогая моя девочка.
Если ты читаешь это, значит, я либо умерла, либо уже не помню, что написала. Пусть эти слова дойдут до тебя.
Я знаю про тот выбор. Знала всегда. И знаю, что ты несёшь это как тяжёлый камень, хотя делаешь вид, что его нет.
Хочу рассказать тебе кое-что. В двадцать три года я тоже сделала выбор. Могла уехать в Ленинград, учиться в консерватории. Хотела стать пианисткой – ты, наверное, не знала. Не стала, потому что забеременела тобой.
Жалею ли я? Вот мой ответ: жалеть можно только о том, чего не было. А ты – была. Есть. И ты – лучшее, что случилось в моей жизни, даже если иногда мне снятся руки на клавишах.
У тебя тоже был выбор. Ты выбрала по-другому. Это не делает тебя хуже или лучше меня. Это делает тебя тобой.
Живи свою жизнь, Марина. Не мою, не ту, которая могла бы быть. Свою.
С любовью,
Мама»
Сижу, держу письмо, и слёзы капают прямо на бумагу.
* * *
Следующие дни я много думаю.
Сижу в парке – том самом, с сиренью, где двадцать лет назад сказала Андрею правду. Сирени сейчас нет, зима, но скамейка та же.
Думаю о маме, которая отказалась от консерватории ради меня и не жалеет.
Думаю об Андрее, который построил ту жизнь, о которой мечтал.
Думаю о той двадцатипятилетней девочке, которая так боялась раствориться в материнстве. Она была права?
Или просто напугана?
И есть ли разница?
* * *
В последний день в городе иду на кладбище. К отцу.
Могила ухоженная – мама следит, несмотря на болезнь.
– Пап, – говорю вслух. – Прости, что не дала тебе внуков. Я не жалею о выборе. Но жалею, что расстроила тебя.
Ветер треплет волосы. Жду непонятно чего. Знака?
Ничего не происходит. Просто холодно.
Но когда ухожу, становится чуть легче.
В самолёте домой думаю о тесте.
Что с ним делать?
Выбросить – значит притвориться, что ничего не было. Сохранить – значит продолжать нести.
А может, есть третий вариант?
* * *
Дома первым делом иду к окну. Мой любимый вид – город, огни, ощущение высоты. Двадцать лет я к этому шла.
Достаю тест.
Ты могла бы быть, – думаю я. – Мальчик или девочка, с тёмными кудрями и моими карими глазами. Могла бы сейчас заканчивать университет.
Но тебя нет. Потому что я так решила.
И я не знаю, жалею ли.
Честно – не знаю. Мне сорок пять, я устала искать ответ. Двадцать лет искала, и он всё время ускользает.
Но знаю вот что: я сделала выбор. Тогда это казалось единственно возможным. Может, я ошибалась. Может, нет. Это был мой выбор, и я проживаю его последствия каждый день.
Не наказание. Последствия.
* * *
Часы на руке – те самые, что купила себе за первый большой контракт – показывают полночь.
Снимаю их. Кладу на подоконник.
Рядом кладу тест.
Потом достаю телефон и пишу подруге: «Завтра в обед? Хочу поговорить. По-настоящему».
Впервые за двадцать лет я хочу разобраться. Не закопать. А посмотреть честно, принять и идти дальше.
* * *
На следующий день в офисе всё как обычно. Я в своём кабинете, за своим столом. Всё на своих местах.
Кроме меня.
Смотрю в окно и думаю: а что останется от меня?
Раньше этот вопрос пугал. Сейчас – нет. Потому что я наконец понимаю: «остаться» – это не обязательно дети.
У меня есть компания, которая даёт работу трём сотням человек. Есть стипендия моего имени в родном университете. Есть люди, которым я помогла.
Это тоже наследие. Не то, о котором мечтала мама. Но моё.
* * *
Вечером смотрю на тест и часы на подоконнике. Две вещи. Два символа. Два пути.
Беру тест. Иду на балкон.
Город мерцает огнями. Январский ветер кусает щёки.
Держу тест над перилами. Могу разжать пальцы.
Но не делаю этого.
Вместо этого возвращаюсь в квартиру, достаю маленькую шкатулку – ту, где храню важные вещи: бабушкино кольцо, первую свою визитку, засушенный цветок.
Кладу туда тест.
Не чтобы хранить как рану. А чтобы помнить, кем я была и кем стала.
* * *
Мне сорок пять. У меня нет детей. Не будет – и я наконец могу сказать это без горечи.
Я не жалею. И не горжусь. Это был выбор – мой.
Мама говорила, что хотела, чтобы этот выбор где-то остался. Чтобы я могла вернуться, когда буду готова.
Я вернулась.
Посмотрела.
И иду дальше.
* * *
Мама звонит вечером. Голос ясный, хороший день.
– Марина? Ты нашла рецепты?
– Нашла, мам. Приедем с тобой на выходных увидишь. И ещё кое-что.
– Что?
– Орхидею. Тебе понравится. Она требует внимания, но если научиться – цветёт невероятно.
Мама смеётся.
– Ты всегда была странная. Но я люблю тебя.
– Я тебя тоже, мам.
* * *
Часы лежат на подоконнике. Надеваю их снова.
Живу так как выбрала.
Конец.
Подписывайтесь на мой канал чтобы читать другие интересные истории
Ваш лайк и комментарий - лучшая награда для меня 💖
Автор Саша Грек