— Убери этот рулон. Желтый цвет сюда не подходит, да и вообще, зачем мы тратим деньги на дорогие виниловые обои, если стены и так ровные? Просто покрасим в серый, и дело с концом.
Ольга замерла посреди комнаты, сжимая в руках тяжелый рулон с деликатным рисунком в виде звездного неба. Едкий, химический запах свежей грунтовки бил в нос, смешиваясь с ароматом дорогого, терпкого парфюма Максима, который только что вошел в квартиру и даже не снял пиджак. Он стоял в дверном проеме будущей детской, брезгливо оглядывая разведенный в лотке клей, стопку ламината у стены и разбросанные инструменты. Его лицо выражало не усталость после напряженного рабочего дня, а холодное, расчетливое раздражение, словно он обнаружил в своем идеально отлаженном доме постороннего, занимающегося бессмысленным вандализмом.
— Максим, мы же обсуждали, — Ольга аккуратно, стараясь не помять края, положила рулон на застеленный полиэтиленовой пленкой пол. Она сделала глубокий вдох, пытаясь подавить поднимающуюся волну обиды и непонимания. — Серый — это для офиса, для переговорной. А это детская. Здесь должно быть светло, уютно, безопасно. Мы же договаривались: как только я заканчиваю крупный проект на работе, мы начинаем ремонт. Проект сдан, премия получена, деньги отложены. Я сегодня полдня ездила по строительным гипермаркетам, выбирала самое экологичное покрытие. Посмотри, какой классный оттенок, он теплый, солнечный, он не будет раздражать глаза.
Она сделала неуверенный шаг к мужу, пытаясь поймать его взгляд, найти в нем хоть отблеск того энтузиазма, который он излучал еще пару лет назад, когда они только въезжали в эту просторную квартиру и строили планы. Но глаза Максима были похожи на две ледяные скважины, в которых не отражалось ничего, кроме скуки и досады. Он прошел вглубь комнаты, носком лакированной итальянской туфли пнул банку с краской, проверяя, плотно ли закрыта крышка, и поморщился.
— Детская, — он произнес это слово так, будто пробовал на вкус давно прокисшее молоко, и его губы скривились в брезгливой ухмылке. — Оль, давай притормозим коней. Ты разогналась, как локомотив без тормозов, и даже не смотришь на рельсы. Какой смысл сейчас уродовать нормальную, геометически правильную комнату этими мишками, звездами и прочей инфантильной ерундой? Сделаем здесь мой кабинет. Мне нужно изолированное место для звонков и зум-конференций, а то на кухне вечно вытяжка шумит или кофемашина гудит, сбивая с мысли. А детская... это пока неактуально. Совершенно неактуально.
Ольга почувствовала, как внутри у неё что-то оборвалось. Словно натянутая до предела струна лопнула и хлестнула по ребрам, выбивая воздух из легких. Она выпрямилась, отряхивая руки от невидимой строительной пыли, и посмотрела на мужа уже без просящего выражения.
— Что значит «неактуально»? — её голос стал тверже, в нем появились металлические, вибрирующие нотки, от которых обычно замолкали подчиненные в офисе. — Максим, мне тридцать. Тебе тридцать пять. Мы женаты пять лет. Мы договаривались на берегу: пять лет на карьеру, на путешествия, на притирку характеров. Срок вышел. Я полгода пью витамины, я прошла все унизительные обследования, сдала литры крови. Ты тоже обещал сходить к андрологу, но каждый раз находишь отговорки — то совещание, то командировка, то просто «забыл». Теперь ты хочешь отобрать единственную свободную комнату под кабинет? У тебя есть шикарный офис в центре города с видом на набережную. Зачем тебе кабинет здесь? Чтобы прятаться от меня?
Максим поморщился, словно от резкой зубной боли, и нервным движением ослабил узел галстука, будто тот начал его душить. Он терпеть не мог, когда его прижимали к стенке фактами и датами. Ему нравилось, когда жизнь текла исключительно по его правилам, где планы могли меняться в зависимости от его сиюминутного настроения или экономической конъюнктуры.
— Ты становишься невыносимой занудой, — он подошел к окну и резко дернул ручку, открывая створку на проветривание. Холодный вечерний воздух ворвался в комнату, разгоняя запах ремонта. — «Договаривались», «срок вышел»... Мы что, договор поставки бетона подписывали? Жизнь меняется, Оля. Обстоятельства меняются каждый день. Сейчас кризис, рынок нестабилен, акции скачут. Заводить ребенка в такой обстановке — это финансовое самоубийство. Куда ты торопишься? Успеешь ты со своими пеленками и бессонными ночами. А мне нужно работать, нужно зарабатывать, чтобы оплачивать твои, между прочим, недешевые дизайнерские порывы.
— Кризис был всегда, Максим, — Ольга подошла к нему вплотную, заставляя его повернуться и посмотреть ей в лицо. — Когда мы женились, доллар скакал. Когда брали ипотеку — всех пугали дефолтом. Ты говорил: «Оля, я хочу троих. Я хочу большую семью, шумные ужины, собаку, которая будет будить нас по утрам». Ты помнишь это? Или у тебя память стирается и перезаписывается каждые пять лет, как у старого жесткого диска? Я не прошу тебя рожать вместо меня. Я прошу тебя просто не мешать мне готовить дом к появлению человека, которого мы оба хотели.
Максим резко развернулся, его лицо исказила гримаса едва сдерживаемого гнева. Он не любил, когда ему тыкали в лицо его же словами, потерявшими для него всякую ценность и актуальность. Он привык жить настоящим моментом и собственным комфортом.
— Да что ты заладила со своими «говорил»! — рявкнул он, и эхо его голоса гулко отразилось от пустых, подготовленных к покраске стен. — Мало ли что я говорил, когда был моложе, наивнее и глупее! Я тогда думал, что так надо. Что так принято у всех нормальных людей. А сейчас я смотрю на своих друзей, которые погрязли в этом бытовом болоте. У одного ребенок орет ночами так, что соседи полицию вызывают, другой не может в нормальный отпуск съездить, потому что «малышу акклиматизация вредна». Я не хочу превращать свою жизнь в день сурка с запахом присыпки и прокисшей смеси. Мне нравится, как мы живем сейчас. Тебе что, плохо? Рестораны, поездки на выходные, полная свобода действий. Зачем тебе этот геморрой? Чтобы перед подружками с коляской в парке отчитаться?
Ольга смотрела на него, не моргая, и ей казалось, что она видит совершенно незнакомого человека. Черты лица были те же, но суть изменилась до неузнаваемости. Куда делся тот мужчина, который с умилением смотрел на чужих детей в парке? Тот, который сам выбирал имена и спорил, в какую секцию отдать сына?
— То есть, для тебя наш будущий ребенок — это «геморрой»? — спросила она тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в самом громком крике. — А я, значит, просто удобный инкубатор, который вдруг решил испортить тебе малину и нарушить зону комфорта? Ты сейчас серьезно говоришь мне в лицо, что хочешь отменить всё, к чему мы шли эти годы?
— Я не отменяю, я оптимизирую процессы, — Максим усмехнулся, вернув себе самообладание и привычную надменность. — Я предлагаю не пороть горячку и включить мозг. Сделаем кабинет. Поставим хороший кожаный диван, стеллажи. Поживем еще пару-тройку лет для себя, в свое удовольствие. А там видно будет. Может, ты сама перехочешь, когда увидишь, как стареют твои рожавшие подруги. Знаешь, статистика разводов после рождения первенца зашкаливает. Я просто берегу наш брак, глупая.
Он протянул руку, чтобы погладить её по щеке — привычным жестом «доброго хозяина», успокаивающего разволновавшегося питомца. Но Ольга отшатнулась от его ухоженной ладони, как от раскаленного куска железа. В её глазах больше не было просьбы, мольбы или надежды. Там зажигался холодный, злой и очень расчетливый огонь.
— Не смей меня трогать, — отчеканила она, и каждое слово падало, как камень. — И не смей говорить со мной, как с недоразвитой идиоткой. Ты не бережешь брак. Ты пытаешься перекроить меня и мою жизнь под свои новые эгоистичные хотелки. Но я не диван, Максим. Меня нельзя просто переставить в другой угол или сдать на склад, если я надоела. Мы сейчас выйдем из этой комнаты, сядем на кухне, и ты скажешь мне правду. Всю правду, без твоих дурацких «оптимизаций» и ссылок на мировой кризис. Иначе этот ремонт станет последним, что мы делали вместе в этой квартире.
Она развернулась на каблуках и вышла в коридор, не дожидаясь его ответа, оставляя за собой шлейф решимости. Максим остался стоять среди банок с краской, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он понимал, что привычная тактика увиливания и манипуляций дала серьезный сбой, и сегодняшний вечер точно не закончится мирным просмотром сериала под бокал вина.
Кухня встретила их стерильным блеском хрома и холодным светом встроенных в потолок диодов. Здесь не было запаха домашнего уюта, о котором когда-то мечтала Ольга, зато пахло дорогой химией для уборки и кофейными зернами. Максим сразу направился к барной стойке, где, словно трофей, стояла бутылка двенадцатилетнего виски. Звон стекла о стекло прозвучал в тишине неестественно громко, как выстрел. Он плеснул янтарную жидкость в тяжелый стакан, даже не предложив жене, и сделал большой глоток, словно смывая привкус предыдущего разговора.
Ольга опустилась на высокий барный стул напротив, чувствуя, как холодная кожа сиденья проникает сквозь тонкую ткань домашних брюк. Она смотрела на мужа, пытаясь совместить картинку перед глазами с образом того человека, которого она полюбила.
— Пять лет назад, на нашей второй встрече, в том итальянском ресторанчике на набережной, ты сказал, что мечтаешь о футбольной команде, — тихо произнесла она. Голос был ровным, но внутри неё всё дрожало от напряжения. — Ты так красочно расписывал: трое пацанов, собака, воскресные обеды, как у твоих родителей. Ты говорил, что карьера — это лишь инструмент, чтобы обеспечить эту самую семью. Что изменилось, Макс? Ты тогда врал или сейчас пытаешься убедить себя в новой правде?
Максим медленно покрутил стакан в руке, наблюдая, как жидкость оставляет маслянистые следы на стенках. Он усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. В них читалось превосходство взрослого, объясняющего ребенку, почему Деда Мороза не существует.
— Оля, ты рассуждаешь категориями дешевых мелодрам, — он облокотился на стойку, нависая над ней. — «Врал», «не врал»... Это был маркетинг. Период ухаживаний — это всегда презентация лучшей версии себя. Мы продаем друг другу мечту. Я говорил то, что ты хотела слышать, потому что мне было хорошо с тобой. И, возможно, тогда, под действием гормонов и эйфории, я действительно верил в эту пасторальную чушь. Но мы выросли. Я вырос.
— То есть наши планы на семью для тебя — «пасторальная чушь»? — Ольга сжала край столешницы так, что побелели пальцы.
— Посмотри вокруг, — Максим широким жестом обвел пространство, словно приглашая её увидеть невидимое. — Мир изменился. Планета перенаселена. Восемь миллиардов человек, Оля! Ресурсы истощаются, экология летит к чертям, завтра может начаться новая пандемия или война за воду. Рожать новых людей в этот мясорубку — это не любовь, это эгоизм. Это безответственность высшей пробы. Мы — современные, думающие люди, а не кролики, живущие инстинктами размножения.
Ольга слушала этот поток псевдоинтеллектуального бреда и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она знала этот тон. Так Максим разговаривал с клиентами, когда нужно было обосновать повышение цены на услуги или отказ от обязательств. Он использовал глобальные проблемы как ширму для собственной трусости.
— Не надо прикрываться планетой, — оборвала она его. — Ты ездишь на трехлитровом джипе и меняешь айфоны каждый год. Тебе плевать на экологию. Скажи честно: тебе просто удобно. Тебе удобно, что я всегда доступна, что дома чисто, что мы можем сорваться в любой момент. Дети — это якорь. А ты боишься потерять свою драгоценную легкость бытия.
Максим рассмеялся, и этот смех был сухим и колючим.
— Да, черт возьми, мне удобно! И тебе, кстати, тоже, просто ты боишься себе в этом признаться. Мы живем идеально. Никаких соплей, никаких бессонных ночей, никаких родительских чатов с дебильными мамашами. Мы свободны. Дети — это конец личной жизни, конец карьеры, конец сексу. Ты превратишься в уставшую тетку в халате, у которой единственная тема для разговора — цвет детских какашек. Я не хочу спать с «мамочкой», я хочу спать с женщиной. С моей женщиной.
Он сделал еще один глоток, и его лицо исказилось от крепости напитка, а может, от отвращения к самой теме разговора.
— Ты называешь желание стать матерью деградацией? — Ольга смотрела на него с ужасом, словно у него вдруг выросла вторая голова. — Макс, это естественный процесс. Мы семья. Семья подразумевает продолжение.
— «Естественный процесс»... — передразнил он её с едким сарказмом. — Знаешь, что еще естественно? Умирать от аппендицита в тридцать лет и жить в пещере. Мы, слава богу, эволюционировали. У нас есть мозг, чтобы подавлять животные позывы. Твое желание «гнездоваться» — это просто гормональная дурь, навязанная обществом программа. Тебе вбили в голову, что без спиногрыза ты неполноценная, и ты теперь бегаешь с этими обоями, как курица с яйцом. Включи критическое мышление, Ольга! Зачем тебе ребенок? Чтобы стакан воды в старости подал? Так проще кулер поставить.
Ольга встала со стула. Её спокойствие, которое она так старательно удерживала, начало давать трещины. Слова мужа били наотмашь, обесценивая всё, что было для неё важно, всё, что составляло основу её женской сути. Он не просто не хотел детей. Он презирал саму идею родительства, считая её уделом глупых и примитивных существ.
— Ты сейчас говоришь не о нас, — произнесла она ледяным тоном. — Ты говоришь о своем страхе и своем чудовищном эгоизме. Ты называешь меня курицей? Женщину, которая пять лет поддерживала тебя, пока ты строил свой бизнес? Которая отказывалась от своих амбиций, чтобы тебе было комфортно? Я думала, мы строим фундамент. А оказалось, я просто обслуживала твой комфорт в зале ожидания, пока ты решал, стоит ли пускать меня в свою настоящую жизнь.
— Ой, только не надо делать из себя жертву, — Максим закатил глаза, доливая виски. — Ты жила в шоколаде. Ты ни в чем не нуждалась. Я дал тебе уровень жизни, о котором твои одноклассницы могут только мечтать. И теперь, вместо благодарности, ты устраиваешь мне допрос с пристрастием, потому что я не хочу портить нашу идиллию орущим свертком?
— Идиллию? — Ольга горько усмехнулась. — Идиллия, построенная на лжи, Макс. Ты ведь не сегодня это решил. И не вчера. Ты знал это всегда.
Максим замер со стаканом у рта. На секунду в его глазах промелькнуло что-то похожее на замешательство, но оно тут же сменилось холодной решимостью игрока, который понимает, что блефовать больше нет смысла. Он поставил стакан на стойку с глухим стуком.
— Хочешь знать правду? — его голос стал тихим и вкрадчивым, опасным, как шипение змеи. — Прямо совсем правду, без купюр и «маркетинга»?
— Да, — выдохнула Ольга, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Я хочу знать, с кем я жила эти пять лет.
Максим медленно повернулся к ней всем корпусом, скрестив руки на груди. Его поза выражала полную неуязвимость и абсолютное равнодушие к тому, какую боль он сейчас причинит.
— Хорошо. Ты сама напросилась. Давай расставим точки над «i», раз уж ты так жаждешь вскрыть этот нарыв.
Максим сделал небольшую паузу, словно давая зрителям в зале занять места перед кульминацией спектакля. Он смотрел на Ольгу с пугающим спокойствием, в котором не было ни грамма раскаяния, лишь холодный расчет человека, уверенного в своей правоте.
— Я никогда не хотел детей, Оля. Ни пять лет назад, ни сейчас, ни в будущем. Более того, я сделал вазэктомию за месяц до нашей свадьбы. Так что все твои попытки забеременеть, все эти тесты на овуляцию, витамины и графики были просто бессмысленным ритуалом, на который я смотрел сквозь пальцы, ожидая, когда тебе надоест.
Эти слова упали в пространство кухни тяжелыми бетонными блоками. Ольга почувствала, как воздух вокруг стал плотным и вязким. Она смотрела на мужа, и её мозг отказывался обрабатывать полученную информацию. Это было слишком чудовищно, чтобы быть правдой. Вазэктомия. До свадьбы. Пока она выбирала имена и мечтала о том, на кого будет похож их сын.
— Ты... что? — выдохнула она, и голос её звучал глухо, словно из-под воды. — Ты сделал операцию и молчал пять лет? Ты смотрел, как я плачу над отрицательными тестами, как я хожу по врачам, как я ищу проблему в себе... и ты просто молчал?
— А что я должен был сказать? — Максим развел руками, изображая искреннее недоумение. — «Извини, дорогая, но я перекрыл краник»? Ты бы ушла. Я знал, кто ты. Я видел твой профиль в соцсетях, слышал твои разговоры с подругами. Ты была зациклена на семье, на этом традиционном укладе «папа-мама-я». Если бы я на первом свидании сказал: «Оля, я ненавижу детей и хочу жить только для себя», — ты бы даже десерт доедать не стала. Ты бы встала и ушла искать своего «осеменителя». А я хотел тебя.
Он говорил об этом так буднично, словно обсуждал стратегию поглощения компании-конкурента. Цинизм его признания был абсолютным. Он не видел в своем поступке подлости, он видел в нем лишь эффективный инструмент достижения цели.
— Ты хотел меня... — медленно повторила Ольга, чувствуя, как внутри закипает ярость, выжигая остатки любви и привязанности. — Как вещь? Как удобный аксессуар? Ты не любил меня, Максим. Любить — значит уважать мечты другого человека. А ты просто украл у меня возможность выбора. Ты решил за меня, как мне жить, обманом затащив в этот брак.
— Я дал тебе лучшую жизнь! — резко перебил он, ударив ладонью по столешнице. — Посмотри, где ты живешь! Посмотри на свои шмотки, на свою машину! Я думал, ты повзрослеешь. Я надеялся, что этот комфорт, эта свобода, которую я тебе даю, вытеснят из твоей головы мысли о пеленках. Я думал: «Вот сейчас мы слетаем на Мальдивы, потом купим ей новую машину, и она поймет, что дети — это лишнее». Я ждал, пока ты перебесишься. Но ты оказалась упрямой.
Ольга смотрела на него, и пелена спала с её глаз. Перед ней стоял не муж, не партнер, а искусный манипулятор, который пять лет играл в демо-версию идеального супруга, держа фигу в кармане. Все эти годы были ложью. Каждый их разговор о будущем был фарсом. Он просто тянул время, надеясь, что она привыкнет к золотой клетке или станет слишком старой, чтобы рожать.
— Ты не просто ждал, — произнесла она жестко, поднимаясь во весь рост. — Ты воровал мое время. Самое ценное, что у меня есть. Женский век короче мужского в этом вопросе, и ты это прекрасно знал. Ты пользовался моей молодостью, моим здоровьем, моей заботой, зная, что в главном вопросе мы враги.
— Не драматизируй, — фыркнул Максим, снова потянувшись к бутылке. — Ничего страшного не случилось. Ну, не родила ты. Подумаешь, трагедия. Миллионы женщин живут без детей и счастливы. У тебя есть я, у нас есть деньги. Что тебе еще надо? Собаку я тебе куплю, так и быть.
Ольга почувствовала, как последняя капля терпения испарилась. Его пренебрежение, его уверенность в том, что все можно купить или заменить, вызывали у неё желание уничтожить его морально. Она подошла к нему вплотную, глядя прямо в его бесстыжие глаза.
— До свадьбы ты пел мне о троих малышах, а теперь заявляешь, что вообще никогда не хотел детей! Ты украл у меня пять лет жизни своими сказками! Ты просто боялся, что я не выйду за тебя, если скажешь правду! Живи один со своими принципами, лжец!
Максим попытался что-то вставить, открыть рот для очередной колкости, но Ольга не дала ему шанса.
— Я могла бы уже водить ребенка в садик, я могла бы быть счастлива с человеком, который смотрит со мной в одну сторону. А вместо этого я обслуживала твой эгоизм. — продолжала она, тыча пальцем ему в грудь. — Ты трус, Макс. Ты жалкий, закомплексованный трус, который не способен на честные отношения. Тебе нужна была не жена, а удобная функция. Ты купил меня своими обещаниями, как покупают лояльность клиентов бонусами, которых не существует.
Она оттолкнула его руку, которой он попытался перехватить её запястье. Прикосновение к нему теперь вызывало физическое омерзение, как прикосновение к склизкому насекомому.
— Живи один со своими принципами, лжец! — выкрикнула она ему в лицо. — Со своими деньгами, со своей вазэктомией и своей пустой, стерильной жизнью. Ты думаешь, ты победил? Ты думаешь, ты меня переиграл? Нет. Ты останешься здесь один, в этом склепе, который ты называешь домом. И когда тебе станет плохо, когда твои акции рухнут или здоровье подведет, к тебе придет не семья, а сиделка, которой ты будешь платить, чтобы она терпела твой желчный характер.
Максим стоял, прислонившись к стойке, и его лицо начало наливаться красным. Маска невозмутимости треснула. Он не ожидал, что «удобная Оля» способна на такой отпор. Он привык, что она сглаживает углы, ищет компромиссы. Но сейчас перед ним была чужая женщина, которая видела его насквозь.
— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Ты выйдешь за эту дверь и поймешь, что потеряла. Кому ты нужна в тридцать с прицепом несбывшихся надежд?
— Лучше быть одной, чем с предателем, — отрезала Ольга. — Я ухожу не в пустоту. Я ухожу от пустоты. От тебя.
Она резко развернулась и быстрым шагом направилась к выходу из кухни. Ей нужно было собрать вещи. Немедленно. Находиться с этим человеком в одном помещении стало физически невыносимо, словно воздух был отравлен ядовитыми парами его лжи.
В спальне царила та особенная, звенящая тишина, которая бывает перед грозой или после того, как саперы обезвредили бомбу — или не успели. Ольга достала с антресоли большой дорожный чемодан. Звук открывающейся молнии прозвучал в комнате как скрежет ножа по стеклу. Она двигалась не хаотично, как женщина в истерике, а с пугающей методичностью робота, выполняющего протокол ликвидации. Никаких скомканных вещей, летящих в кучу. Блузки на плечиках, брюки сложены по шву, несессер с косметикой застегнут. Она не убегала, она организованно эвакуировала свою жизнь с оккупированной территории.
Максим возник в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. В одной руке он все еще держал стакан, в другой — смартфон, словно проверяя котировки акций в перерыве между актами семейной драмы. Его лицо выражало смесь скуки и плохо скрываемого раздражения, за которым прятался страх потери контроля. Он привык, что Ольга — это константа, удобная мебель, которая всегда на месте. А мебель вдруг отрастила ноги и характер.
— Ты сейчас серьезно этим занимаешься? — он кивнул на чемодан, делая глоток. — На ночь глядя? Оль, это смешно. Ты ведешь себя как подросток, которому не купили мороженое. Ну, соврал я. Ну, скрыл. И что? Мир рухнул? Мы живем в двадцать первом веке, а не в домострое. Люди меняют пол, веру, страну проживания. А ты готова перечеркнуть пять лет идеального брака из-за моей маленькой медицинской тайны?
Ольга на секунду замерла с кашемировым свитером в руках. Она медленно повернула голову и посмотрела на мужа так, словно видела его под микроскопом — мелкого, суетливого инфузорию в дорогом костюме.
— Идеального брака? — переспросила она, и от её спокойного тона у Максима по спине пробежал холодок. — Брак — это доверие, Максим. А ты построил наш союз на мошенничестве. Ты украл мое право выбора. Это не «маленькая тайна», это фундамент из гнили. Ты говоришь, мир не рухнул? Мой мир, который я строила, рухнул десять минут назад на той кухне. И я не собираюсь жить на руинах.
Она аккуратно уложила свитер поверх джинсов. Максим отлип от косяка и сделал шаг в комнату, его голос стал жестче, в нем прорезались нотки хозяина, у которого отбирают собственность.
— И куда ты пойдешь? К маме в ее хрущевку? В съемную студию на окраине? Ты привыкла к люксу, дорогая. Ты привыкла к хорошей машине, к клинингу, к доставке еды из ресторанов. Ты думаешь, твоя зарплата дизайнера потянет тот уровень жизни, на который я тебя подсадил? Через месяц ты завоешь от бытовухи и приползешь обратно. Но учти, я могу и не пустить. Или пущу, но на своих условиях.
Это был его последний козырь — деньги и комфорт. Он был уверен, что золотая клетка держит крепче любых чувств. Ольга выпрямилась, закрыла чемодан и защелкнула замки. Щелчки прозвучали как выстрелы контрольного в голову их отношениям.
— Ты так ничего и не понял, — она подошла к туалетному столику. — Я не вещь, которую ты купил и содержишь. У меня есть профессия, есть сбережения, и, в отличие от тебя, у меня есть совесть. Я лучше буду спать на раскладушке в съемной квартире, чем в шелках рядом с человеком, который меня презирает. Твой комфорт, Максим, пахнет мертвечиной. А я хочу жить.
Она сняла с безымянного пальца тонкое кольцо с бриллиантом — символ их «вечной» любви, который теперь казался ей просто холодным куском металла. Она не швырнула его в мужа, не устроила сцену. Она просто положила его на гладкую поверхность столика, рядом с флаконом его одеколона. Спокойно, без дрожи в руках.
— Оставь себе. Сдашь в ломбард или подаришь следующей дуре, которой будешь вешать лапшу про большую семью. Только предупреди её сразу про операцию, если у тебя остались хоть крупицы мужского достоинства. Хотя, о чем это я...
Максим побагровел. Его самоуверенность трещала по швам. Он вдруг осознал, что она действительно уходит. Не пугает, не набивает цену, а уходит навсегда. И это бесило его больше всего — то, что он потерял власть.
— Да кому ты нужна в свои тридцать с лишним? — выплюнул он, стараясь ударить побольнее. — Разведенка, помешанная на детях. Думаешь, очередь выстроится? Мужикам нужны легкие, веселые, без проблем. А ты теперь — проблема. Ты будешь искать не мужа, а донора спермы. Это жалко, Оля.
Ольга взяла чемодан за ручку и покатила его к выходу. Поравнявшись с Максимом, она остановилась, но даже не посмотрела на него. Её взгляд был устремлен в коридор, к входной двери, за которой начиналась неизвестная, но честная жизнь.
— Знаешь, Макс, — сказала она тихо, и в её голосе звучала стальная уверенность. — Может, я и буду одна. Может, мне будет трудно. Но я буду смотреть в зеркало и видеть там честного человека. А ты? Ты останешься здесь, в своей идеальной квартире, со своими деньгами и принципами. И каждый раз, глядя на пустую комнату, которую ты пожалел для собственного ребенка. Ты просто пустышка. Красивая обертка, внутри которой ничего нет.
Она прошла мимо него, задев его плечом, но не отшатнувшись. Стук колесиков чемодана по паркету в коридоре звучал как обратный отсчет. Максим хотел что-то крикнуть, остановить, схватить за руку, ударить словами, но горло перехватило спазмом ярости и бессилия. Он остался стоять в спальне, глядя на кольцо, одиноко лежащее на столике.
Хлопнула входная дверь. Не громко, не истерично. Просто закрылась, отрезая его от единственного человека, который любил его не за деньги. Звук поворачиваемого ключа поставил точку. В квартире повисла та самая тишина, о которой он так мечтал — без детского плача, без суеты, без лишних звуков. Тишина склепа. Максим швырнул стакан в стену, где должны были быть детские фотообои. Осколки разлетелись по полу, сверкая в свете ламп, но даже этот звон не смог заглушить оглушительную пустоту, которая начала заполнять каждый угол его «идеального» мира. Он остался один. Совершенно, абсолютно один…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ