Больше никаких разговоров, собирай вещи и убирайся — не выдержала Ира.
Максим замер посреди гостиной с чашкой холодного чая в руке. Его лицо, привыкшее за семь лет брака к ее тихому терпению, выражало неподдельное, почти комическое недоумение.
— Ты о чем вообще? — голос его прозвучал глухо, с привычной ноткой усталого раздражения. — С работы приполз, сил нет, а ты сцены…
— Не притворяйся, — перебила она. Собственное спокойствие пугало ее. Казалось, все чувства выгорели за те три часа, что она просидела одна в темноте, уставившись в светящийся экран. — Я все знаю. Про вторую жизнь. Про вторую семью.
Он медленно поставил чашку на стол. Звон фарфора был невероятно громким в тишине квартиры.
— Ира, ты не выспалась. Иди отдохни. Это твои фантазии опять, после всех этих дурацких сериалов.
Раньше такие слова заставляли ее сомневаться в себе. Сейчас они отскакивали, как горох от стенки. Она молча протянула руку. На ладони лежал телефон. Не его основной, новенький айфон, а старый, потрескавшийся «Самсунг», который, как она думала, он использовал для игр.
Лицо Максима стало серым. Он инстинктивно шаркнул рукой по карману джинсов, где обычно лежала зарядка.
— Где ты это нашла? — его голос потерял всю напускную мягкость, став резким и холодным.
— Ты забыл его в розетке в прихожей, — монотонно ответила Ира. — Вчера, когда в панике собирался. Говорил, что к Петровичу срочно, у того трубу прорвало. Ты так торопился, что схватил только один шнур. Этот телефон сел, а потом, видимо, от сети включился. Пришел смс… с напоминанием об оплате детского сада «Солнышко».
Она видела, как он сглотнул. Капелька пота выступила на его виске.
— Это… это не мое. Рабочий момент. Забота о сотрудниках…
— Максим, хватит, — она устало опустила руку с телефоном. — Я не дура. Я открыла галерею. Там пароль не стоит. Там… ты и она. На фоне моря. Ты обнимаешь ее за плечи. И мальчик. Лет трех. У него твои глаза. Совсем.
Молчание повисло между ними, плотное, липкое, как смола. За окном зашуршал дождь, застучал по подоконнику. В этой обыденности была какая-то жуткая несправедливость. Мир не рухнул, не раскололся пополам с грохотом. Он просто покрылся мерзкой, скользкой патиной лжи.
— Это было не так, как ты думаешь, — наконец выдавил он. Но защита уже трещала по швам. — Это было давно. Один раз. Заблуждение…
— За три года «заблуждения»? — в голосе Иры впервые прорвалась трещина, боль. — Я смотрела даты на фото! Первое — с пикником, когда я была беременной нашей Лизой и лежала на сохранении! Ты принес мне тогда сухарики и сказал, что с друзьями на шашлыках. Помнишь?
Он молчал.
— А вчерашний платеж на садик? Это тоже «давно»?
— Ты не понимаешь! — вдруг рявкнул он, ударив кулаком по столу. Чашка подпрыгнула и со звоном упала на пол, разлетевшись на осколки. — Ты не понимаешь, какое на мне давление! Две ипотеки, твои вечные претензии! Мне нужна была отдушина! Она… она ничего не требовала!
Ира смотрела на осколки фарфора на полу. Тарелки из того сервиза, который они выбирали вместе. По кусочку, по деньгам, радуясь своему общему гнездышку.
— Значит, это я виновата? — она подняла на него глаза. В них не было слез, только лед. — Я виновата, что ты врал мне каждый день? Что у тебя есть сын? Как его зовут, Максим? Ты хотя бы имя своего ребенка помнишь, или и на это сил нет?
Он отвернулся, тяжело дыша.
— Артем. Зовут Артем.
И в этот момент что-то в Ире окончательно сломалось. Не боль, а последняя надежда. До этого секунды в самой глубине души теплился идиотский огонек: может, ошибка, может, вранье, может, все как-то иначе объяснится. Но это спокойное произнесение имени убило огонек наповал.
— Забирай свои вещи. Сегодня. Сейчас. Я не хочу видеть тебя в своем доме.
— Нашем доме, — поправил он зло.
— В моем, — отрезала Ира. — Он оформлен на меня. Мои родители дали на первоначальный взнос. Ты только платил свою половину ипотеки. Половину. А вторую половину, выходит, тратил на них.
Он обернулся. Его лицо исказила знакомая, но такая чужая сейчас злоба.
— Все себе, да? Все твое! А я что, раб на плантациях? Я зарабатывал!
— И предавал. Одновременно. Молодец, талант.
Он несколько секунд просто смотрел на нее, потом резко дернул плечом, прошел в спальню. Она слышала, как хлопают дверцы шкафа, как он что-то сгребал в сумку. Звуки были далекими, будто доносились из другого измерения.
Через десять минут он вышел с большим спортивным рюкзаком, набитым под завязку.
— Я побуду у мамы, — бросил он, не глядя на нее. — Ты остынь. Потом поговорим.
— Разговаривать нам не о чем. Завтра я найму юриста.
Он на мгновение замер в дверном проеме. Его спина напряглась.
— Что?
— Развод, Максим. Раздел всего, что ты успел нажить за время своего «заблуждения». И не только.
Он вышел, не сказав больше ни слова. Дверь захлопнулась негромко, с щелчком замка.
Ира стояла посередине комнаты, среди осколков, и слушала, как затихает его шаг на лестничной площадке. Потом тишина вернулась, но теперь она была другой. Полной, окончательной и очень громкой.
Она медленно подошла к окну. Через завесу дождя увидела, как его фигура вышла из подъезда. Он не оглянулся. Сел в машину, и через минуту красные огни задних фонарей растворились в мокром мареве ночи.
Только тогда она позволила себе опуститься на пол. Руки сами потянулись собирать острые осколки чашки. Один впился в палец, выступила капля крови. Она смотрела на нее, почти без интереса. Физическая боль была простой и понятной. Она не шла ни в какое сравнение с той черной пустотой, что разверзлась внутри.
Но в этой пустоте, среди обломков ее старой жизни, уже тлела первая, едва уловимая искра. Не grief, не скорби. А холодной, ясной решимости.
Она подняла забытый им на столе старый телефон. Экран погас. Она нажала кнопку, и он снова озарился светом, выхватывая из тьмы ее бледное лицо.
«Хорошо, Максим, — тихо проговорила она в тишину квартиры. — Начнем по правилам. Ты хотел две жизни? Теперь у тебя их не останется ни одной».
За окном стучал дождь. Он смывал пыль с асфальта, но не мог смыть следов, которые только начинала собирать женщина, сидящая на полу среди осколков своей семьи. Первая часть пути к краю пропасти была пройдена. Обратной дороги не было.
Утро пришло серое и безжалостное. Ира не спала. Она лежала на краю огроменной кровати, уставившись в потолок, и слушала, как тикают часы в гостиной. Этот звук всегда был фоном их жизни, а теперь стал навязчивым и громким, будто отсчитывал последние секунды чего-то прежнего.
Она встала, прошла босиком по холодному полу. В гостиной все еще лежали осколки вчерашней чашки. Она аккуратно собрала их в газету, вынесла в мусорный бак у подъезда. Каждое движение было механическим, лишенным смысла. Потом поставила чайник. Рука сама потянулась взять две кружки — его, с надписью «Глава семейства», и свою, с ромашками. Она замерла, сжала его кружку в руке так, что костяшки пальцев побелели, а потом убрала ее в дальний шкаф, на верхнюю полку. Задвинула с таким усилием, будто хоронила.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Сердце екнуло — глупая, предательская надежда: вернулся. Но на экране домофона было не его лицо. Суровое, поджарое, с неизменной строгой прической. Валентина Петровна.
Ира глубоко вдохнула. Щелчок открытия замка прозвучал громко.
Она не успела даже открыть дверь нараспашку, как та сама подалась вперед. Свекровь вошла стремительно, с размаху поставив на пол мокрый зонт-трость. Ее пронзительный взгляд мгновенно обежал прихожую, будто ища признаки развала или, наоборот, излишнего комфорта.
— Ну, здравствуй, — голос Валентины Петровны был ровным, без эмоций, но в каждом звуке слышалась сталь. — Одна?
— Как видите, — тихо ответила Ира, не двигаясь с места.
— А где мой сын? В какую трубу ты его выгнала?
— Он вам не звонил? — Ира почувствовала, как по спине бежит холодок. Не страха, а странного, ледяного возбуждения.
— Звонил. Сказал, что ты устроила истерику на пустом месте. Что у тебя нервы. — Валентина Петровна сняла пальто, не прося, повесила его на вешалку, где еще висела куртка Максима. Действовала она с уверенностью полноправной хозяйки. — Я пришла посмотреть, что здесь происходит. И чтобы прекратить этот цирк.
Она прошла в гостиную, села в самое большое кресло, с которого обычно смотрел телевизор Максим. Ира осталась стоять, прислонившись к косяку.
— Цирк уже закончился, Валентина Петровна. Максим вам все рассказал? Про вторую семью? Про ребенка?
Лицо свекрови дрогнуло лишь на мгновение. Легкая судорога у рта. Но тут же выровнялось.
— Он рассказал мне, что ты полезла в его личные вещи, нашла какие-то старые фотографии и строишь из себя оскорбленную невинность. Мужчины… они существа слабые. Бывают у них увлечения. Это надо пережить с достоинством, а не ломать дом из-за ерунды.
— Ребенок — это ерунда? Платежи на садик — ерунда? Три года лжи — ерунда?
— Не повышай на меня голос! — Валентина Петровна ударила ладонью по подлокотнику. — Я тебя в семью приняла, как родную! А ты! Ты его не ценила! Вечно ноешь, то денег мало, то внимания. Он на двух работах вкалывал, а ты тут в уюте сидела! Вот он и нашел ту, кто его понимает и жалеет!
Ира слушала этот монолог, и внутри все медленно застывало, превращаясь в тот самый лед, который возник вчера. Она вдруг с невероятной ясностью увидела всю картину. Максим прибежал к маме, рассказал свою версию. И мама… не отругала его, не призвала к ответственности. Нет. Она тут же придумала оправдание. И пришла защищать свое дитя. От нее, от Иры, которая посмела нарушить их идиллию обмана.
— Вы знали, — тихо сказала Ира. Это было не вопрос.
— Что?
— Вы знали про них. Все эти годы. Может, не все детали, но догадывались. Помогали ему врать. Наверное, и этого… Артема видели.
Валентина Петровна отвернулась, ее взгляд упал на семейную фотографию на полке — они с Максимом и маленькой Лизой в парке.
— Женщина должна быть мудрой. Надо беречь семью. Что толку сейчас скандалить? Он же не уйдет к той. Она простая. Он с ней не наравне. Это так… для души.
«Для души». Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые.
— Убирайтесь, — вдруг сказала Ира. Голос ее не дрогнул.
— Как ты со мной разговариваешь?!
— Убирайтесь из моего дома. Сейчас. Вы не имеете права здесь сидеть и рассказывать мне про «мудрость». Ваш сын — предатель и лжец. А вы — его сообщница. Забирайте его вещи, если хотите. Сегодня я начну упаковывать все, что ему принадлежит. А завтра у меня встреча с юристом.
Валентина Петровна встала. Ее фигура казалась вдруг выше и уже. Глаза сузились.
— Ты об этом пожалеешь. Если тронешь его имущество. Если посмеешь выставить его в плохом свете. У нас в семье все решается внутри. Не выноси сор из избы.
— Изба уже сгорела, Валентина Петровна. Остался один пепел. И я не собираюсь его прибирать.
Свекровь молча, с ледяным достоинством, надела пальто, взяла зонт. На пороге она обернулась.
— Ты останешься одна. И с ребенком. И без денег. Он тебя содержал. Подумай, на что ты будешь жить. На какие шиши адвоката наймешь? На ту копеечную зарплату? — ее губы искривились в подобие улыбки. — А Максим… Максим найдет себе нормальную женщину. Которая не будет рыться в телефонах.
Дверь закрылась. Ира снова осталась одна в грохочущей тишине. Она подошла к окну. Увидела, как Валентина Петровна твердой, быстрой походкой идет к остановке, даже не оглядываясь. Такая же прямая спина, как у сына.
Слова свекрови отдавались в ушах эхом: «На какие шиши адвоката?» Ира медленно подошла к секретеру, где хранила важные бумаги. Открыла нижний ящик, достала старую, потертую папку. В ней лежали документы на квартиру. Ипотечный договор. И выписка со старого, почти забытого счета, на который много лет назад, после смерти бабушки, ей перевели небольшую сумму. Она никогда не трогала эти деньги, откладывала «на черный день». Сумма там была скромной, но достаточной для первого визита к хорошему юристу.
Она взяла в руки старый телефон Максима. Села за стол, включила ноутбук. В поисковой строке она набрала: «Солнышко детский сад район…». Потом добавила: «отзывы родителей».
Мир не рухнул. Он просто сменил координаты. Из зоны любви и доверия он сместился в зону боевых действий. И первый выстрел со стороны противника уже прозвучал. Теперь нужно было готовить свою артиллерию.
Она посмотрела на экран ноутбука, на мигающий курсор. Затем открыла новый документ и начала печатать. Просто даты. И факты. Все, что она помнила. Все его «командировки», «встречи с друзьями», «задержки на работе». Хронологию лжи, которая длилась три года. Это был первый шаг. Не эмоции. Доказательства.
За окном снова пошел дождь. Но сегодня он не казался таким унылым. Он был просто погодой. Фоном для новой, незнакомой, но необходимой работы.
Три дня пролетели в странном, вымершем пространстве между прошлой жизнью и еще не наступившей новой. Квартира гудела от тишины. Ира ходила по комнатам, собирая вещи Максима в картонные коробки. Каждая мелочь — забытая книга, пара носков, бутылка любимого одеколона — была как укол. Но она не останавливалась. Она методично, как хирург, вырезала следы его присутствия из своего пространства. Дочь Лиза была у ее родителей, и Ира бесконечно благодарила судьбу за эту передышку, за возможность не объяснять пятилетнему ребенку, почему папины вещи исчезают в коричневых коробках.
Ночью она не спала. Она сидела за ноутбуком. Список дат и нестыковок в его алиби разрастался, превращаясь в жутковатую летопись обмана. Но этого было мало. Это были лишь ее воспоминания, ее слово против его. Нужны были железные доказательства. И ключом к ним был тот самый старый телефон.
Ира взяла его в руки. Заряд держался, но она все равно подключила его к зарядному устройству. Она уже просмотрела галерею и сообщения. Теперь нужно было копнуть глубже. Она открыла историю браузера. Большинство запросов были невинны: «прогноз погоды», «фильмы 2023». Но среди них мелькали другие. «Купить детское автокресло от 3 лет». «Детские сады с логопедом в районе Заречья». Район Заречья был на другом конце города.
Потом она открыла приложение банка. Оно, к счастью, оставалось авторизованным. Она пролистала историю платежей за последний год. Регулярные переводы на карту с женским именем — Ольга Сергеевна К. Суммы были разные: иногда пять, иногда двадцать тысяч. И да, ежемесячные платежи в детский сад «Солнышко». Все как на ладони.
Но самым интересным был раздел «Мои счета». Помимо их общего счета и его личной зарплатной карты, там числился еще один, о котором Ира не знала. Сберегательный счет. Открыт два года назад. Ира открыла детали. Пополнения шли с его зарплатной карты, по 15-20 тысяч в месяц. И за последний месяц там была проведена одна операция: перевод на 150 000 рублей. Не на Ольгу. На какого-то Ивана Петровича М.
Ира откинулась на спинку стула. У нее похолодели пальцы. Это уже было не просто содержание любовницы и ребенка. Это были крупные, скрытые накопления. И крупный, ничем не объясненный вывод денег. Куда? Зачем? И кто этот Иван Петрович?
Она сохранила скриншоты, отправила их себе на почту. Потом взяла чистый лист бумаги и ручку. Иногда старомодный метод помогает думать. Она написала в центре: «Максим». От него повела стрелки: «Ольга + ребенок», «Счет-тайник», «Перевод Ивану П.», «Мать (сообщница?)». Получалась уродливая, но четкая схема двойной жизни.
Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Сердце бешено заколотилось. Неужели он? Она подошла к глазку. На площадке стояла незнакомая женщина лет сорока пяти, в строгом пальто, с деловой сумкой через плечо. Рядом — Валентина Петровна.
Ира открыла дверь, не снимая цепочки.
— Ирина, открой. Это юрист, — сказала свекровь без предисловий. Голос ее был ровным, победительным. — Надо обсудить все цивилизованно.
Женщина кивнула, представилась сухо:
— Марина Леонидовна, адвокат. Мы хотели бы поговорить.
Ира медленно закрыла дверь, сняла цепочку, открыла снова. Она пропустила их вперед, чувствуя, как ее sanctuary, ее убежище, снова нарушено.
Валентина Петровна прошла в гостиную и села в то же кресло. Адвокат осталась стоять, оглядывая комнату оценивающим взглядом, который задержался на коробках с вещами Максима.
— Ирина, давай без эмоций, — начала свекровь. — Марина Леонидовна объяснит тебе, как все будет происходить по закону. Чтобы ты не питала иллюзий.
Адвокат достала из сумки блокнот.
— Вы подали на развод? — спросила она у Иры.
— Нет еще. Но подам.
— Прекрасно. Давайте исходить из этого. Вам следует знать несколько моментов. Квартира, как я понимаю, оформлена на вас, но приобретена в браке. Ипотека выплачивалась из общих средств?
— Из общего счета, куда мы оба переводили деньги, — четко ответила Ира.
— Это обстоятельство. При разделе будет учитываться и ваш вклад, и вклад супруга. Кроме того, у вас есть несовершеннолетняя дочь. С кем она останется?
— Со мной, конечно, — Ира почувствовала, как сжимается горло.
— Это еще вопрос. Мой клиент, Максим Викторович, имеет стабильный доход, положительную характеристику с работы. А вы, если не ошибаюсь, в последние годы работали неофициально, на фрилансе? Доход непостоянный. Суд учитывает такие факторы. Право на проживание в этой квартире у него, как у отца ребенка, тоже останется до раздела имущества или до достижения ребенком совершеннолетия. Вы не сможете его просто выгнать.
Ира молчала, глядя на адвоката. Та говорила спокойно, веско, выстраивая стену из параграфов.
— Что касается каких-либо… личных обстоятельств, о которых вы, возможно, хотите заявить, — адвокат слегка поморщилась, — они редко влияют на раздел имущества. Это дела семейные. Суд занимается фактами. А факты таковы: есть совместно нажитое имущество, есть ребенок, чьи интересы стоят на первом месте.
Валентина Петровна смотрела на Иру с холодным удовлетворением.
— Вот видишь, Ирочка? Все не так просто, как ты думаешь. Лучше все решить миром. Без скандалов. Ты остаешься здесь с ребенком, он платит тебе какую-то сумму. А ты даешь ему спокойно жить. И забываешь всю эту ерунду. Ради Лизы.
Слова «ради Лизы» прозвучали особенно цинично. Ира медленно подняла голову. Она посмотрела не на свекровь, а на адвоката.
— Марина Леонидовна, а если будет доказано, что у вашего клиента есть второй ребенок? От других отношений? Это будет учитываться как обстоятельство, характеризующее его моральный облик? Особенно если он скрывал это и тратил на содержание второй семьи общие средства?
На лице адвоката мелькнуло легкое замешательство. Она перевела взгляд на Валентину Петровну.
— Какие доказательства? — спросила адвокат осторожно.
— Фотографии. Регулярные финансовые переводы. Свидетельства. Я их собрала, — Ира сказала это тихо, но очень четко.
Валентина Петровна резко встала.
— Это провокация! Ты хочешь очернить его!
— Я хочу, чтобы суд знал всю правду, — ответила Ира, не отводя глаз от адвоката. — И еще один вопрос, Марина Леонидовна. Если у мужа есть тайный счет, на который он годами откладывал общие деньги, а потом перевел с него крупную сумму непонятному физическому лицу… Это считается сокрытием совместного имущества?
В комнате повисла гробовая тишина. Адвокат медленно закрыла блокнот. Ее профессиональная маска дала трещину, и сквозь нее проглянула усталая досада. Она явно не была в курсе всех деталей.
— Если такие доказательства есть, их нужно предъявлять в суде в установленном порядке, — сухо ответила она. — Но я бы советовала вам, Ирина, хорошо подумать. Судебные тяжбы — это дорого, долго и эмоционально истощает всех, особенно ребенка.
— Меня уже истощили на три года вперед, — сказала Ира. — Спасибо за визит. Думаю, наш разговор закончен.
Адвокат кивнула, двинулась к выходу. Валентина Петровна замерла на месте, ее лицо пылало гневом и беспомощностью. Она явно ожидала другой реакции — слез, испуга, капитуляции.
— Ты губишь свою жизнь! — выдохнула она, уже в дверях.
— Ее уже погубили. Теперь я просто разгребаю завалы.
Дверь закрылась. Ира опустилась на стул возле стола, где лежали ее записи и телефон Максима. Руки дрожали от напряжения. Эта встреча была первым боем. Она не отступила. Более того, она дала понять, что не безоружна.
Она посмотрела на блокнот, на стрелки, ведущие к «Ивану Петровичу М.». Кто ты такой? И почему Максим перевел тебе полтораста тысяч, как раз в то время, когда их жизнь дала трещину?
Она взяла свой телефон, нашла в контактах номер своей подруги Кати, которая работала в кредитном отделе банка. Набрала сообщение: «Кать, привет. Очень нужен совет. Можно я тебе завтра позвоню? Вопрос по скрытым счетам и переводам».
Ответ пришел почти мгновенно: «Конечно. В восемь утра я свободна. Что случилось?»
Ира не стала писать подробности. Она просто ответила: «Спасибо. Объясню завтра. Это важно».
Она отложила телефон. За окном уже смеркалось. В комнате было темно, только экран ноутбука светил синевой. Она не включила свет. Сидела в темноте и смотрела на свою схему на листе бумаги. Из хаоса и боли начинала проступать картина. Страшная, некрасивая, но ЧЕТКАЯ. И чтобы победить в этой войне, которую ей объявили, нужно было знать поле боя лучше противника.
Завтра будет новый день. И новый шаг.
Разговор с Катей длился больше часа. Ира, укрывшись на кухне с чашкой остывшего кофе, тихо, чтобы не разбудить еще спящую Лизу, объясняла подруге суть дела. Катя, обычно болтливая и веселая, слушала молча, лишь изредка вскрикивая: «Да ты что?!» или «Вот же сволочь!». Когда Ира закончила, на другом конце провода повисла пауза.
— Слушай, Ир, это серьезно, — наконец сказала Катя, и в ее голосе прозвучала деловая хватка, которую Ира раньше не замечала. — Переводы на женщину с ребенком — это одно. А вот тайный счет и большой перевод на физическое лицо… Это пахнет чем-то другим. Может, долг отдавал? Или взятку? Или вложил куда-то?
— Я не знаю. Как это выяснить?
— Номер счета, на который шел перевод, у тебя есть? Фамилия, имя, отчество получателя?
— Да, — Ира посмотрела на свои распечатки. — Иван Петрович Макаров.
— Дай мне данные. Я не могу лезть в чужие операции, это сразу уволят. Но я могу посмотреть, не числится ли этот человек где-нибудь в наших базах как сотрудник контрагентов или что-то в этом роде. Иногда цепочки можно отследить по косвенным признакам. И еще… Ир, ты должна официально подавать на развод и сразу заявлять ходатайство об истребовании информации по всем счетам супруга. Без решения суда банк тебе ничего не даст. А с решением — обязаны.
— А если он успеет вывести деньги?
— Если докажешь, что это общие средства, и он скрывал счет, суд может признать эти действия недобросовестными. Могут даже наложить арест на остаток. Но надо действовать быстро. Он уже настороже.
Ира поблагодарила подругу и закончила разговор. Быстро, четко, без лишних эмоций. Она чувствовала странную ясность в голове. Каждый шаг теперь был как ход в шахматах. Противник сделал свое движение — прислал адвоката. Теперь ее очередь.
После завтрака, усадив Лизу смотреть мультики, она вернулась к ноутбуку. Пора было узнать больше о ней. Об Ольге.
По номеру телефона из банковских переводов она нашла профиль в «ВКонтакте». Страница была закрыта, но фото и имя на виду. Ольга Сергеевна. На аватарке — она сама, улыбающаяся, с веткой сирени в руках. Неброская миловидность, светлые волосы, добрые глаза. Совсем не образ роковой женщины-разлучницы. Ира почувствовала горький комок в горле. Она почему-то ожидала увидеть вульгарную крашеную блондинку. А увидела… обычную девушку. Почти девочку. Ей, судя по датам в профиле, было всего двадцать шесть.
Ира начала методично искать любые зацепки. Посты, которые были доступны. Фотографии с геометками. Большинство — в том самом районе Заречья. Парки, кафе, детская площадка. Потом Ира нашла то, что искала. Фотографию полугодовой давности. Групповое фото в каком-то кафе, видимо, день рождения. Среди нескольких человек была Ольга. И на заднем плане, чуть в нерезкости, за соседним столиком… сидел Максим. Он не смотрел в камеру, он разговаривал по телефону, но это был он. Однозначно. На столе перед ним стояла чашка того самого кофе, который он всегда заказывал — латте с корицей.
Ира закрыла глаза. Так вот как оно было. Он не просто скрывался. Он присутствовал в ее жизни. Ходил в те же кафе, гулял в тех же парках. Параллельная реальность в тридцати километрах отсюда.
Потом она наткнулась на открытый профиль в Инстаграме, подписанный на Ольгу. Аккаунт молодой женщины, которая, судя по всему, была ее подругой. И там, среди лайков и комментариев, Ира нашла золотую жилу. Фотография маленького мальчика на качелях. Подпись: «Как растет наш крёстный! Артёмка, ты просто солнышко!» И в комментариях: «Спасибо, Лен! Тёма просто обожает своего крёстного!» — это писала Ольга. А под этим комментарием был ответ от подруги: «Да уж, крёстный у вас нарасхват! Как Макс его балует!»
Макс. Крёстный. Артёмка.
Ира откинулась от экрана. В глазах потемнело. Так вот оно что. Он не просто отец. Он крёстный отец. Он вписал себя в жизнь этого ребенка на самом глубоком, почти духовном уровне. И все это время играл в счастливого отца здесь, с Лизой. Две роли. Два отцовства.
Ее тошнило. Она встала, подошла к окну, глотнула воздуха. Нужно было остановиться. Но она не могла. Это было как ковырять рану, больно, но необходимо, чтобы удалить всю гниль.
Она села обратно и начала искать дальше. Через полчаса она нашла то, что искала. На одном из сайтов-отзовиков о детских садах, под отзывом о садике «Солнышко», был комментарий от «Мама Ольга С.». Она писала о питании, о занятиях. И в конце мельком: «Спасибо нашему папе за то, что нашел нам такое место!» Кто-то в ответ спросил: «А папа у вас что, в управлении образования работает?». И «Мама Ольга С.» ответила смайликом: «Нет, он у нас просто волшебник! Всегда найдет выход».
«Волшебник». «Найдет выход». Фразы звенели в ушах Иры, сливаясь с голосом Максима, который говорил то же самое, когда решал какие-то проблемы по дому. Его коронные выражения. Его стиль.
Она сохранила все скриншоты. Собрала в отдельную папку на облаке. Доказательства копились. Но они были цифровыми, эфемерными. Нужно было что-то более осязаемое.
Звонок в домофон снова заставил ее вздрогнуть. На этот раз она уже не ждала ничего хорошего. На экране было его лицо. Бледное, невыспавшееся, с двухдневной щетиной. Он смотрел прямо в камеру.
— Ира. Впусти. Надо поговорить. Без мамы. Без адвокатов.
Ее первым импульсом было проигнорировать. Но потом она подумала. И нажала кнопку.
Она ждала его, стоя посреди гостиной, скрестив руки на груди. Он вошел, пахну холодом и чужим табаком. Он постарел за эти несколько дней.
— Лиза где? — спросил он первым делом, оглядываясь.
— У моих родителей. Я не хотела, чтобы она была свидетелем.
Он кивнул, прошел, сел на краешек дивана. Не в свое кресло. Он смотрел на коробки со своими вещами, сложенные у стены.
— Я заберу их, — тихо сказал он.
— Да, — ответила Ира. — Забери.
Он помолчал, потер лицо ладонями.
— Ира… Я не знаю, что сказать. Я облажался. Очень. Я не хотел тебя терять. Ты и Лиза — вы мое всё.
Она не ответила. Ждала, что будет дальше.
— Эта история с Ольгой… Это была ошибка. Однажды, на корпоративе… Все как у людей. А потом она забеременела. И сказала, что оставит. Я не мог… Я же не животное, чтобы от своего ребенка отказываться.
— Ты мог сказать мне тогда. Три года назад, — голос Иры звучал ровно, как лед.
— Я боялся! Боялся, что ты уйдешь! И я пытался все контролировать. Помогать им, но быть с тобой. Я думал, так будет лучше для всех.
— Лучше? — Ира фыркнула, и этот звук был полон такого презрения, что он вздрогнул. — Ты построил целый театр! Ты врал мне каждый день! Ты дарил подарки моей дочери и своему сыну, наверное, в один и тот же день! Ты был «крёстным папой» для него! Как ты это выносил? У тебя не раскалывалась голова?
Он поднял на нее глаза. В них была искренняя, дикая растерянность.
— Откуда ты…?
— Я все знаю, Максим. Про садик «Солнышко». Про твои прогулки в Заречье. Про то, что ты называешь себя «волшебником», который «всегда найдет выход». Выход в другую семью?
Он побледнел еще больше.
— Ты следила за мной?
— Я выясняю, с кем я прожила семь лет. И выясняю, что не знала тебя совсем. Кто такой Иван Петрович Макаров, Максим? И зачем ты перевел ему сто пятьдесят тысяч со своего тайного счета?
Его лицо исказилось. Это было уже не раскаяние, а паника. Чистая, животная паника.
— Это… это не твое дело! Это мои деньги!
— Если они копились в браке, то это наши деньги. И я через суд выясню, на что они пошли. На взятку? На откат? Может, у тебя там еще одна семья? Или бизнес какой-то криминальный?
— Замолчи! — он резко встал. — Хватит! Ты с ума сошла! Ты хочешь меня уничтожить?
— Тебя уничтожили твои же поступки. Я просто включаю свет, чтобы все увидели, что тут наворочено.
Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Потом вдруг его плечи обвисли.
— Ира, пожалуйста… Давай остановимся. Я все признаю. Я дам тебе развод. Квартира твоя. Я буду платить алименты на Лизу. Только… только не лезь в это. Не выноси это на суд. Не губи мою карьеру. Макаров… это мой подрядчик по работе. Это была личная просьба, долг… Если это всплывет, меня уволят. У меня тогда не будет денег ни на что. Ни на тебя, ни на Лизу, ни на… на него.
Он наконец-то сказал это. Признал вслух, что боится не потерять ее, а потерять деньги, репутацию, возможность содержать обе семьи.
Ира смотрела на этого человека. На этого незнакомца в оболочке своего мужа. И в этот момент последняя связь, последняя невидимая нить, порвалась.
— Я подам на развод завтра, — сказала она. — И я буду требовать через суд все, что положено мне и Лизе по закону. А что будет с твоей карьерой и с твоими долгами подрядчикам… Это твои проблемы, Максим. Ты их и создавал втайне от меня. Теперь разбирайся сам.
Он понял, что игра проиграна. Мольбы, угрозы, попытки договориться — ничего не работало. В его глазах промелькнула злоба.
— Ты жестокая. Я не узнаю тебя.
— И я тебя тоже. Уходи. И забери свои коробки. Больше я не хочу видеть тебя в своем доме.
Он молча подошел к стопке коробок, взгромоздил две самые большие одну на другую и, пошатываясь, понес их к выходу. Он сделал несколько ходок, пока не вынес все. Не сказал больше ни слова.
Когда дверь закрылась в последний раз, Ира подошла к окну. Она наблюдала, как он грузит коробки в багажник своей машины. Как садится за руль, опустив голову на руки. Сидит так минуту, может, две. Потом резко заводит двигатель и уезжает, не оглядываясь на их окна.
Она повернулась к пустой гостиной. От его присутствия остались только вмятины на ковре от ножек кресла и легкий запах одеколона. И сотни цифровых следов, которые теперь были ее оружием.
Она взяла телефон, нашла номер адвоката, которого присмотрела по отзывам еще вчера. Набрала.
— Алло? Татьяна Викторовна? Да, мы договаривались о консультации. Да, дело о разводе. Нет, не просто развод. Есть скрытые счета, есть второй ребенок, есть подозрительные крупные переводы. Да, доказательства есть. Завтра в десять? Отлично. Я буду. Спасибо.
Она положила трубку. В квартире было тихо. Тише, чем когда-либо. Но эта тишина больше не была пустотой. Она была заполнена звуком нового, твердого ритма — ритма ее собственных шагов по дороге, которую она выбрала сама. Дороге к правде, какой бы горькой она ни была.
Офис адвоката Татьяны Викторовны находился в старом, но солидном здании в центре. Небольшой кабинет был заставлен стеллажами с папками, на стене висели дипломы и лицензия. Сама адвокат, женщина лет пятидесяти с внимательными, усталыми глазами, слушала Иру молча, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. На столе между ними постепенно вырастала стопка документов: распечатки банковских переводов, скриншоты со страниц Ольги, список дат с комментариями Иры, копия свидетельства о браке и рождения Лизы.
Когда Ира закончила, Татьяна Викторовна сняла очки и медленно протерла их салфеткой.
— Ситуация, конечно, классическая в своей запущенности, — произнесла она наконец. — Но доказательственная база у вас уже неплохая для начала. Особенно финансовые документы. Они четко показывают систематическое отвлечение общих средств. Второй ребенок и осведомленность отца о нем — факт, который суд учтет при определении размера алиментов на вашу дочь. Он будет платить на обоих детей.
— А что с тайным счетом и переводом этому Макарову?
— Это самый интересный момент, — адвокат снова надела очки. — Мы подаем иск о разделе совместно нажитого имущества и, отдельно, заявление об истребовании информации по всем счетам супруга за последние три года. Как только получим определение суда, отправим запросы в банк. Если деньги со счета ушли по непонятным основаниям, мы можем ставить вопрос о признании этой суммы скрытым совместным имуществом и требовать компенсации вашей доли. Но для этого нужно понимать, кому и за что. Этот Макаров — ключевая фигура.
Она взяла блокнот и начала диктовать Ире план действий, четкий и холодный, как хирургический скальпель:
1. Подать заявление о разводе в мировой суд по месту жительства.
2. Параллельно подать иск о разделе имущества в районный суд.
3. Приложить ходатайство об обеспечительных мерах — наложении ареста на неизвестные счета и запрете на отчуждение общего имущества (машины, например).
4. Подать заявление на взыскание алиментов на Лизу.
— В ближайшие дни вам придется написать двадцать заявлений и собрать кучу справок, — предупредила Татьяна Викторовна. — Но это необходимо. Мы должны действовать быстро, пока ваш супруг не вывел все активы.
Ира кивала, записывая. В ее голове наводился порядок. Хаос боли превращался в список задач. Это было спасительно.
Она вышла из здания, чувствуя странную смесь опустошенности и решимости. В кармане лежал договор с адвокатом и чек за первую консультацию. Деньги с ее «черного дня» таяли, но это было не страшно. Это было вложение в собственную свободу.
Звонок на телефон раздался, когда она уже садилась в автобус. Незнакомый номер. Ира сжала трубку в руке.
— Алло?
— Ирина? Это Ольга.
Голос был тихим, напряженным, совсем не таким, каким Ира представляла его себе в фантазиях о разговоре с «той женщиной». В нем не было ни вызова, ни высокомерия. Была усталость. И что-то еще… страх?
— Откуда у вас мой номер? — спросила Ира, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно.
— Максим… он оставил записную книжку у меня. Там был ваш домашний и старый мобильный. Я дозвонилась до вашей мамы, она дала этот номер. Извините, что беспокою. Мне нужно… мне нужно с вами поговорить.
Ира закрыла глаза. Автобус тронулся, мир за окном поплыл.
— У нас нет тем для разговоров.
— Есть. Он… он забрал Артема. Из садика. Вчера. И не привез обратно.
В голове у Иры что-то щелкнуло.
— Что значит «забрал»? Он его отец, имеет право.
— Он сказал, что везет его к бабушке, на пару дней. Валентине Петровне. Я звонила ей. Она сказала, что ребенка у нее нет. Что она ничего не знает. Я звоню Максиму — он не берет трубку. Уже сутки. Я не знаю, где мой сын!
В голосе Ольги послышались слезы, сдавленные, но настоящие. Это была не игра. Это была паника матери.
— И почему вы звоните мне? — спросила Ира, чувствуя, как у нее холодеет внутри.
— Потому что я больше никого не знаю из его круга! Потому что он боится вас! Он говорил, что вы все узнали и хотите его уничтожить. Я думала… может, он что-то задумал. Использовать ребенка как-то… против вас? Я не знаю! Я с ума схожу!
Ира прислонилась лбом к холодному стеклу автобуса. Еще один виток. Еще один уровень безумия. Максим не просто скрывался. Он теперь похищал собственного ребенка, чтобы… что? Давить на Ольгу? Или действительно планировал что-то, связанное с предстоящим судом? Ребенок как символ, как доказательство его «добропорядочного отцовства»?
— Ольга, успокойтесь. Вы вызывали полицию?
— Нет! Он же отец! Мне сказали, что если отец забрал, то это не похищение. Но он не отвечает! Что, если с Артемом что-то случилось? А если он… если он хочет его куда-то увезти, чтобы я не мешалась?
Ира вздохнула. В ее ситуации сочувствовать этой женщине было противоестественно. Но паника в ее голосе была слишком знакомой, слишком первобытной. Это был крик матери, не знающей, где ее дитя.
— Слушайте меня внимательно, — сказала Ира, переходя в режим действий, как научил ее адвокат. — Полицию вызывать нужно. Заявление о безвестном отсутствии ребенка. Укажите, что отец не выходит на связь и местонахождение ребенка неизвестно. Это заставит их хотя бы начать поиски. Дайте мне номер вашего телефона. Если я что-то узнаю, я позвоню вам.
— Вы… вы мне поможете?
— Я помогу найти ребенка. Не вам. Ему.
Она записала номер, закончила разговор. Ее руки дрожали. Она набрала номер Максима. Как и ожидалось, абонент был недоступен. Потом позвонила Валентине Петровне. Та взяла трубку после первого гудка.
— Ирина? Чего надо?
— Где Артем?
Короткая пауза. В ней было больше красноречия, чем в словах.
— Какой Артем? О чем ты?
— Ваш внук. Сын Максима. Его нет у Ольги. Максим забрал его вчера и пропал. Вы точно ничего не знаете?
— Я не знаю никаких внуков от посторонних женщин, — ледяным тоном ответила свекровь. — И тебе не советую в это ввязываться. Это их проблемы.
— Ребенок пропал! Это проблема любого нормального человека!
— Мой сын — нормальный человек и никого не похищал. Наверное, эта… мамаша, сама куда-то припрятала ребенка, чтобы нас шантажировать. Обычная практика.
Ира поняла, что разговор бессмысленен. Валентина Петровна выстроила линию обороны и не отступит от нее ни на миллиметр.
— Хорошо. Я уже посоветовала Ольге обратиться в полицию. Пусть разбираются.
— Ты что, совсем охренела? — в голосе свекрови впервые прорвался неподдельный шок. — Тащить нашу фамилию в полицию? Из-за какой-то шлюхи?
— Из-за пропавшего ребенка, — поправила Ира и положила трубку.
Вечером, уложив Лизу, она сидела в темноте на кухне. События дня кружились в голове каруселью. Юрист. План. И вот этот неожиданный, дикий звонок. Похищение ребенка. Куда мог деться Максим? Где он мог спрятать трехлетнего мальчика?
Ее телефон завибрировал. СМС от неизвестного номера. Тот же, с которого звонила Ольга.
«Ирина, это снова Ольга. Полиция приняла заявление. Сказали, объявят в розыск как без вести пропавшего, но сначала будут искать по больницам и… и моргам. Я не могу. Я места себе не нахожу. Он прислал мне сообщение. С чужого номера. Пишет: «С Артемом все хорошо. Молчи и никуда не лезь. Иначе не увидишь его». Что мне делать?»
Ира смотрела на экран. Теперь все было ясно. Это был шантаж. Грубый, топорный, отчаянный. Максим крал собственного сына, чтобы заставить Ольгу молчать. Чтобы она не давала показаний, не подтверждала факт их отношений и отцовства. Он выжигал поле вокруг себя, чтобы не осталось свидетелей.
Она медленно набрала ответ: «Сохраните это сообщение. Передайте следователю. Это доказательство шантажа и похищения. Молчать теперь — опасно для ребенка».
Ответа не было. Ира поняла, что Ольга разрывается между страхом за сына и необходимостью действовать. Та же ситуация, в которой могла бы оказаться она сама.
Она подошла к окну. Город светился холодными огнями. Где-то там был маленький мальчик, напуганный, вдали от матери. Где-то там был мужчина, которого она любила, превратившийся в монстра, готового на все ради спасения своей лжи. А здесь, в тишине, была она. С разбитым сердцем, с кучей юридических бумаг и с тяжелым пониманием, что эта история уже не просто про измену. Она проходила по куда более темным, криминальным статьям.
Она взяла со стола распечатанное заявление о разводе, которое нужно было нести в суд утром. Черные буквы на белом листе казались теперь не просто формальностью. Это было оружие. И, похоже, противник решил ответить на него своими, варварскими методами. Значит, война только начиналась. И на кону было уже не только имущество, но и судьба ни в чем не повинного ребенка.
Ночь прошла в тревожной дремоте. Ира вставала каждый час, проверяла телефон — нет ли новостей от Ольги или, что было уже страшнее, от Максима. Но экран молчал. Тишина давила тяжелее криков. Утром она отвела Лизу в сад, стараясь говорить спокойно и улыбаться, но дочь смотрела на нее большими, слишком внимательными глазами.
— Мама, а папа когда вернется? Мне он сказку не дочитал.
— Не скоро, солнышко, — Ира поправила ей шапку, чувствуя, как в горле встает ком. — Но мы с тобой почитаем сегодня сами, хорошо?
— А он к нам больше не придет?
— Нет, не придет.
Она сказала это тихо, но четко. Пора было привыкать говорить правду, хотя бы самую простую. Лиза кивнула, не плача, и это детское, серьезное принятие ранило сильнее любой истерики.
Из сада Ира поехала не домой, а к родителям. Ей нужно было человеческое участие, не окрашенное адвокатской сухостью или паникой Ольги. Мама, узнав последние новости, только покачала головой и, ничего не говоря, поставила на стол чайник. Отец, всегда немногословный, хмурился, глядя в окно.
— Полицию надо было сразу, — проворчал он. — Ребенок — не игрушка. И это что за методы у него, бандитские?
— Он загнан в угол, папа. И не знает другого выхода, кроме как давить и угрожать.
— Загнанный зверь опасен, — отец обернулся к ней. — Ты уверена, что тебе и Лизе ничего не угрожает? Может, поживите тут, пока все не уляжется?
Предложение было заманчивым. Спрятаться, переждать. Но Ира покачала головой.
— Нет. Если я сейчас убегу из своего дома, это будет сигналом слабости. И для него, и для его матери. Я должна стоять там, на своей территории. И я уже не одна, у меня есть адвокат.
Отец с уважением посмотрел на нее и кивнул.
— Ладно. Но дверь на все замки. И если что — сразу звонок, мы в пять минут будем.
Когда Ира вернулась в свою, теперь уже только свою, квартиру, ее ждал сюрприз. У подъезда, на лавочке, сидел пожилой мужчина в простом, но добротном пальто и кепке. Виктор Иванович. Отец Максима.
Он редко бывал в их доме, жил в пригороде, в своей старой квартире, и всегда держался в стороне от бурной активности жены. Ира знала его как человека тихого, немного замкнутого, но с принципами. Увидев его, она почувствовала не страх, а острую неловкость.
— Ирина, — он поднялся ей навстречу. Лицо его было серым, усталым. — Можно поговорить?
— Конечно, Виктор Иванович. Проходите.
Он вошел следом, аккуратно вытер ноги, снял пальто. Его движения были медленными, будто через силу. В гостиной он не сел, а прошелся к окну, посмотрел на пустое место, где раньше стояло кресло его сына.
— Я от Лидии приехал, — начал он, не оборачиваясь. Голос у него был низкий, хрипловатый. — Она в истерике. Говорит, ты полицию на сына натравила. Что там какой-то ребенок пропал.
— Ребенок не «какой-то», Виктор Иванович. Это ваш внук. Артем. Ему три года. Ваш сын уже трое суток скрывается с ним, не отвечает матери. Ольга, мать ребенка, сходит с ума. Это называется похищение.
— Зачем ему это? — старик обернулся, и в его глазах Ира увидела не злость, а мучительное непонимание. — Зачем ему красть собственного сына?
— Чтобы заставить его мать молчать. Чтобы она не давала показаний в суде. Чтобы скрыть факт его двойной жизни. Он думает, что это его спасет.
Виктор Иванович тяжело опустился на стул, потер ладонями колени.
— Дурак… Полный дурак. И Лидия дура. Они там вдвоем такое накрутили… — Он вздохнул, посмотрел прямо на Иру. — Я не знал, Ирина. Клянусь. Про эту женщину, про ребенка… Я бы не одобрил. Так нельзя. Если родил — отвечай. Но честно.
Ира кивнула, чувствуя неожиданную жалость к этому старому человеку, которого его собственная семья поставила перед ужасным фактом.
— Я верю вам, Виктор Иванович.
— Что теперь делать-то? — спросил он просто, по-крестьянски. — Мальчонка-то где? Жив, здоров ли?
— Полиция ищет. И Ольга ищет. Я думаю, он где-то неподалеку. В съемной квартире, на даче у знакомых… Он не сможет долго скрываться с маленьким ребенком, нужен режим, еда, уход.
Виктор Иванович задумался, потом резко поднял голову.
— У меня есть старая дача. В деревне Заозерье. Домик почти развалился. Ключ у Максима был, он летом туда то трубы чинил, то крышу. Больше никто не ездит. Может… может, он там?
Ира замерла. Это была первая реальная зацепка.
— Вы даете мне адрес?
— Да. И второй ключ. Он у меня. — Старик полез во внутренний карман пиджака, достал связку с двумя ключами. — Только… Ирина. Если он там, не подходи одна. Он не в себе. Позови того участкового, который дело ведет. Понятно?
— Понятно. Спасибо, Виктор Иванович.
— Не за что благодарить, — он грустно покачал головой. — Сына вырастил… Не знаю, кого вырастил. Стыдно смотреть в глаза.
Он написал адрес на клочке бумаги от телефона, положил рядом ключ. Поднялся, чтобы уходить. На пороге задержался.
— Ирина. Прости старика. И… побереги себя. Лидия… она теперь на тебя, как на врага. У нее в голове ветер гуляет, но упрямства хватит на десятерых.
Он ушел, ссутулившись, будто постарев за этот разговор на десять лет.
Ира не стала медлить. Она не стала звонить Ольге — та могла сорваться и поехать туда одна, спровоцировав непредсказуемые действия Максима. Она набрала номер следователя, который вел заявление о пропаже ребенка, представилась, кратко изложила новую информацию от родственника. Следователь, молодой мужчина с уставшим голосом, выслушал внимательно.
— Адрес есть? Ключ есть? Оснований для проверки достаточно. Собираем группу, выезжаем. Вы, гражданка, оставайтесь дома. Если информация подтвердится, это будет оперативная работа.
— Я понимаю. Но… мать ребенка в страшном стрессе. Можно вам будет ей позвонить, как только что-то станет известно?
— Обязательно проинформируем. И вас тоже.
Ира положила трубку. Теперь оставалось ждать. Самые долгие часы в ее жизни. Она пыталась заниматься делами — разбирала бумаги, готовила обед, но все валилось из рук. Каждые пять минут она смотрела на телефон. Через три часа он наконец зазвонил. Незнакомый номер.
— Ирина Викторовна? Говорит следователь Волков. Мы на месте. Ребенок здесь. Жив, здоров, немного напуган. Ваш супруг тоже здесь. Он не оказывал сопротивления. Сейчас мы их обоих доставляем в отделение для дачи объяснений.
Ира выдохнула, прислонившись к стене. Слабость подкосила ноги.
— Спасибо… Спасибо вам большое. А как… как он себя вел? Максим?
— Спокойно. Сказал только: «Я знал, что вы найдете. Скажите Ирине, что я не хотел ему зла». Все. Больше не разговаривал. Ребенка передали матери, она здесь, сейчас оформляем документы.
Когда Ира повесила трубку, ее руки дрожали. Это было облегчение, но какое-то горькое, ядовитое. Артем нашелся. Максим не успел наделать еще большей глупости. Но сам факт, на что он оказался способен, повисал в воздухе тяжелым, черным облаком.
Вечером раздался звонок от Ольги. Ее голос был измотанным, но в нем уже не было той животной паники.
— Ирина… Я даже не знаю, как вас благодарить. Артем со мной. Он… он плакал, просился домой. Говорил, что папа был злой и все время говорил по телефону грубо. Я его в больницу повезла, осмотрели, вроде все нормально. Просто стресс.
— Главное, что все обошлось, — тихо сказала Ира.
— Максима… его задержали. Но ненадолго, наверное. Следователь сказал, что мать не станет подавать заявление о похищении, если отец не представлял угрозы… А я… я не могу. Я не хочу, чтобы он сел. Я просто хочу, чтобы он оставил нас в покое.
— Он не оставит, Ольга. Пока вы ему нужны как рычаг, как способ что-то доказать или от чего-то защититься. Вы видели, на что он способен.
На другом конце провода повисло молчание.
— Что мне делать? — спросила Ольга, и в ее голосе снова зазвучала потерянность.
— То, что вам посоветует ваш адвокат. А адвоката вам нужно найти. И подавать на алименты официально, устанавливать отцовство через суд, если нужно. И написать подробные объяснения для моего дела. Чем больше официальных бумаг будет, тем меньше у него пространства для маневра. Он боится системы. Значит, нужно его ей противопоставить.
— Вы… вы мне поможете с этим? Я не разбираюсь…
— Я дам вам контакты своего адвоката. Она посоветует, к кому обратиться. Я делаю это не для вас, — честно добавила Ира. — Я делаю это чтобы обезвредить его. Ваше молчание ему на руку. Ваша активность — и ваша, и моя — лишает его последних козырей.
Она закончила разговор и села за стол. На столе лежали ключ от дачи и клочок с адресом. Рядом — стопка юридических документов, готовых к подаче. Окно было черным. В отражении в стекле она видела свое лицо — осунувшееся, с темными кругами под глазами, но с твердым, сосредоточенным взглядом.
Сегодняшний день переломил что-то. Максим перешел некую невидимую грань, и теперь даже его отец был на ее стороне. Он оказался в изоляции, которую создал себе сам. Но она не испытывала триумфа. Только тяжелую, усталую уверенность в том, что путь только один — вперед, через весь этот кошмар, к тому, что можно будет с чистой совестью назвать жизнью. До суда, до раздела, до конца этой истории было еще далеко. Но один призрак — призрак пропавшего ребенка — был сегодня упокоен. Оставались другие. И с ними еще предстояло встретиться лицом к лицу.
Дни после возвращения Артема текли плотно и тягуче, как медленная река после бури. Юридическая машина, запущенная Ирой, набирала обороты. Суд принял к рассмотрению иск о разделе имущества. Татьяна Викторовна, получив определение, отправила запросы в банк о предоставлении информации по всем счетам Максима. Ожидание ответа висело в воздухе тяжелой, неизбежной грозой.
Ира училась жить в новом ритме. Утро — Лиза, садик. День — работа над заказами (теперь уже с удвоенной энергией, ведь нужно было зарабатывать на адвоката), сбор справок, переписка с юристом. Вечер — снова Лиза, сказка на ночь, уборка. Она намеренно заполняла каждую минуту, не оставляя места пустоте, которая могла бы снова заполниться болью или сомнениями.
Телефон молчал. Максим, отпущенный после дачи объяснений по поводу Артема, не звонил. Молчала и Валентина Петровна. Эта тишина была неестественной, зловещей. Ира понимала — они не сдались. Они зализывали раны и готовили новый удар.
И удар пришел. Но не оттуда, откуда она ждала.
Вечером, когда Ира мыла посуду, раздался звонок в дверь. На экране домофона она увидела незнакомую молодую женщину в очках, с серьезным, даже скорбным лицом.
— Ирина Викторовна? Меня зовут Анна. Я… я из благотворительного фонда «Память сердца». Мне нужно с вами поговорить. По очень важному вопросу.
Ира, удивленная, впустила ее. Девушка вошла, нервно переминаясь с ноги на ногу, и отказалась от чая.
— Извините за беспокойство. Мы обращаемся к вам, потому что… у нас возникла неловкая ситуация. К нам в фонд, который помогает детям с пороками сердца, около двух лет поступали регулярные пожертвования от вашего супруга, Максима Викторовича. Средняя сумма, пять тысяч в месяц. Он просил не указывать его имя в отчетах, говорил, что это анонимно. Мы, конечно, соблюдали его волю.
Ира кивнула, не понимая, к чему клонит девушка.
— Недавно, — Анна опустила глаза, — мы получили очень крупное пожертвование. Сто пятьдесят тысяч рублей. Также от него. Но перевод шел не с его основной карты, а с какого-то другого счета. И в назначении платежа было указано «В память об отце». Мы были тронуты, разумеется. Но через несколько дней к нам пришла женщина… Валентина Петровна. Ваша свекровь. Она требовала вернуть деньги. Говорила, что это была ошибка, что ее сын перевел их в состоянии стресса, что это семейные деньги и они им нужны. Мы, естественно, отказались. Благотворительное пожертвование, особенно с такой формулировкой, возврату не подлежит. И тогда она… она сказала, что если мы не вернем деньги, она подаст в суд и опозорит фонд, расскажет везде, что мы вымогатели.
Ира слушала, и кусочки мозаики в ее голове начинали сходиться с оглушительным звоном. Иван Петрович Макаров. Крупный перевод. «В память об отце». Благотворительный фонд.
— Подождите, — тихо сказала Ира. — Вы говорите, перевод был на имя… Ивана Петровича Макарова?
— Да! Именно. Иван Петрович — наш учредитель и председатель правления фонда. Он сам перенес операцию на сердце и создал этот фонд. Ваш супруг, судя по всему, очень его уважает.
Все стало на свои места. Не взятка, не откат. Пожертвование. Крупное, тайное, сделанное со скрытого счета. В память об отце. О Викторе Ивановиче? Но он же жив. Или… Ира вспомнила потрепанное, уставшее лицо свекра. Его тихий голос: «Стыдно смотреть в глаза». Может, это была его идея? Или Максим, чувствуя вину перед отцом, решил таким странным способом что-то искупить?
— Анна, спасибо, что пришли, — сказала Ира, чувствуя, как в голове выстраивается новая, причудливая картина. — Фонд деньги не отдавайте. Это законное пожертвование. А что касается угроз Валентины Петровны… У меня есть адвокат. Если она посмеет вас беспокоить еще раз, мы примем меры. Дайте мне ваши контакты.
Проводив взволнованную Анну, Ира села за стол. Ирония ситуации была горькой. Деньги, которые она считала доказательством какой-то темной аферы, оказались актом… благотворительности. Пусть и странной, пусть и совершенной в тайне. Это меняло дело. В суде это уже не выглядело бы как сокрытие средств на что-то преступное. Но факт сокрытия счета и вывода с него крупной суммы без ее ведома оставался. И это было серьезно.
На следующее утро ее вызвала к себе Татьяна Викторовна. В кабинете адвокат сидела с каменным лицом.
— Пришел ответ из банка, — сказала она, положив перед Ирой стопку бумаг. — Информация по счетам вашего супруга. Тайный сберегательный счет подтвержден. Средства на него поступали регулярно с его зарплатной карты в течение двух лет и трех месяцев. Общая сумма поступлений — около пятисот тысяч. За месяц до вашего конфликта со счета была снята почти вся сумма — те самые сто пятьдесят тысяч, переведенные в фонд, и еще около трехсот пятидесяти тысяч… были переведены на счет Валентины Петровны.
Ира подняла глаза на адвоката.
— На счет его матери?
— Да. За две недели до того, как вы обнаружили второй телефон. Похоже, он начал готовить почву для возможного развода. Выводил общие деньги, концентрируя их у матери. Чтобы при разделе они не фигурировали как совместно нажитое. Это классическая схема.
Теперь все стало окончательно ясно. Благотворительность — возможно, порыв, возможно, способ отмыть совесть. Но основной вывод денег — это холодный, расчетливый план по защите активов. И его мать была в нем не просто сообщницей, а главным бенефициаром.
— Что это значит для нашего дела? — спросила Ира, чувствуя, как ненависть к этой женщине, всегда такой чужой, теперь кристаллизуется во что-то холодное и твердое.
— Это очень сильно меняет ситуацию, — сказала Татьяна Викторовна, и в ее глазах блеснула искорка профессионального азарта. — Мы можем подать отдельный иск к Валентине Петровне о признании этих средств совместно нажитым имуществом супругов и истребовании вашей доли. Она знала о происхождении денег? Знала. Она помогала сыну скрывать их? Помогала. Она — недобросовестный приобретатель. Мы можем требовать взыскания с нее половины суммы. И суд, скорее всего, встанет на нашу сторону.
Выйдя от адвоката, Ира не поехала домой. Она села на лавочку в сквере. В голове был хаос. Благотворительный фонд. Пожертвование в память об отце. Тайный счет. Переводы матери. Максим, который одновременно мог жертвовать большие деньги детям и так же хладнокровно обкрадывать собственную жену, готовясь к войне.
Она взяла телефон. Позвонила Виктору Ивановичу. Он взял трубку сразу.
— Ирина? Что-то случилось?
— Виктор Иванович, у меня вопрос. Максим когда-нибудь жертвовал деньги? На благотворительность? Особенно в фонды, связанные с сердцем?
На том конце провода повисло долгое молчание.
— Жертвовал, — наконец признал старик. — После того как у меня пять лет назад был микроинфаркт. Он тогда сильно перепугался. Нашел какой-то фонд, помогал. Сначала понемногу, я не знал. А потом, в прошлом году, подарил фонду дорогой кардиограф. Я ругал его, говорил, зачем такие траты, у нас своих дел полно. А он сказал… «Хочу, чтобы у других отцов был шанс». Почему ты спрашиваешь?
— Он перевел этому фонду крупную сумму. С тех самых денег, которые скрывал от меня.
Виктор Иванович молчал так долго, что Ира подумала, не разъединились ли они.
— Дурак… — наконец выдохнул он, и в голосе его послышались слезы. — Совсем дурак. Людей готов был спасать, а свою семью… свою семью погубил. Прости, Ирина. Мне так стыдно.
— Вам не за что извиняться. Спасибо, что сказали правду.
Она закончила разговор. Сидела на лавочке, смотрела, как мамы гуляют с колясками. В этом человеке, которого она считала монстром, жили две абсолютно разные сущности. Одна — способная на милосердие, на тайную, искреннюю заботу об отце. Другая — лживая, жадная, готовая на подлость и шантаж. Какая из них была настоящей? Возможно, обе. И это осознание было самым страшным. Его невозможно было просто ненавидеть. Его нужно было разбирать по кусочкам, и каждый кусок причинял новую боль.
Вечером, когда стемнело, в дверь позвонили. Не в домофон, а прямо в железную дверь. Настойчиво, резко. Ира подошла к глазку. На площадке стояла Валентина Петровна. Одна. Без зонта, без сумки. Ее лицо, обычно такое собранное, было опухшим от слез, но не от горя, а от бешенства.
Ира открыла дверь, не снимая цепочки.
— Чего вы хотите?
— Открывай! — голос свекрови был хриплым, срывающимся. — Я с тобой поговорю!
— Говорите так.
— Ты… ты подала на меня в суд? Требуешь деньги? Мои деньги?
— Это не ваши деньги, Валентина Петровна. Это общие деньги вашего сына и его жены, которые он незаконно перевел вам, чтобы скрыть от раздела. И я требую свою долю. По закону.
— Какой закон? Ты уничтожаешь мою семью! Сначала сына посадить хотела, теперь на старуху мать подаешь! Да я тебя… — она сделала шаг вперед, но цепочка не пустила.
— Вы что, ударить меня хотите? При свидетелях? — Ира показала на маленькую камеру видеонаблюдения, которую установил ее отец над дверью после истории с Артемом.
Валентина Петровна замерла, задыхаясь.
— Он все для тебя сделал! Крышу над головой дал! А ты…
— Он мне изменил. Он меня обманывал три года. Он завел второго ребенка. Он вывез из семьи полмиллиона рублей. И вы ему во всем этом помогали. Кто из нас кого уничтожает?
— Ты его не понимала! Ему нужно было, чтобы его жалели! Ценили!
— А я что, не жалела? Не ценила? Я работала, дом строила, ребенка растила! Моей любви и поддержки ему не хватило? Ему понадобилась еще одна женщина и еще один ребенок для полного счастья?
Свекровь не нашлась что ответить. Она смотрела на Иру горящими, полными ненависти глазами.
— Ты ничего не получишь. Ни копейки. Мы с ним тебя задавим.
— Попробуйте. У меня хороший адвокат. И уже много доказательств. Включая историю переводов на ваш счет. И показания вашего мужа.
Последние слова подействовали как удар хлыста. Лицо Валентины Петровны исказилось.
— Витя? Что он сказал? Что он наговорил?
— Правду. Он не одобряет ваших с сыном методов. И мне его жаль. Ему стыдно за вас обоих.
Валентина Петровна отшатнулась от двери, будто ее ударили. В ее глазах впервые, кроме злобы, мелькнуло что-то похожее на страх. Страх потерять не только деньги, но и последнюю опору — мужа.
— Это ты… ты всех настроила против нас, — прошептала она уже без прежней силы.
— Я никого не настраивала. Вы сами все сделали. Уходите. И если придете снова с угрозами, следующий звонок будет не моему адвокату, а в полицию. По статье за вымогательство и угрозы.
Она захлопнула дверь. Прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. Но не от страха. От отвращения. От бесконечной, тошнотворной грязи всего этого.
Через дверь она услышала, как медленные, тяжелые шаги свекрови удаляются по лестнице. Не было больше резких щелчков каблуков. Был шаркающий, постаревший звук.
Ира подошла к окну. Увидела, как Валентина Петровна выходит из подъезда. Она не пошла к остановке. Она села на ту же лавочку, где днем сидела Ира, опустила голову на руки. И просидела так долго, пока спускающиеся сумерки не скрыли ее сгорбленную фигуру.
В этой сцене не было победы. Было лишь тяжелое понимание, что война калечит всех. Даже тех, кто ее начинает. Ира повернулась от окна. На столе лежало письмо из суда с уведомлением о дате предварительного заседания по их делу. Жизнь, разбитая на осколки, теперь должна была пройти через холодную, бездушную процедуру склеивания. И каждый осколок, даже самый мелкий, предстояло теперь оценить, описать и разделить по справедливости. Пусть даже эта справедливость была ледяной и безжалостной, как скальпель.
Зал мирового суда был небольшим, тесным и удивительно непарадным. Пахло старым деревом, пылью и казенной тоской. Ира сидела рядом с Татьяной Викторовной, стараясь держать спину прямо. Напротив, за таким же простым столом, сидел Максим. Один. Без адвоката. Без матери. Он выглядел потрепанным и постаревшим, в нем не осталось и следа от того самоуверенного человека, который когда-то орал на кухне о своем «давлении».
Валентина Петровна, к которой был подан отдельный иск, сидела позади сына, на скамье для публики. Ее лицо было застывшей маской презрения, но пальцы, судорожно теребящие ремешок сумки, выдавали нервное напряжение. Виктор Иванович пришел следом и сел в другом конце скамьи, подальше от жены, опустив голову и не глядя ни на кого.
Судья — женщина лет сорока с усталым, но внимательным лицом — открыла заседание. Дело о расторжении брака. Формальности, вопросы. Ира и Максим подтвердили, что примирение невозможно.
— Истец также заявляет требования о разделе совместно нажитого имущества и взыскании алиментов на содержание несовершеннолетней дочери, — монотонно произнесла судья, просматривая дело. — Ответчик, вы признаете требования?
Максим поднял на нее тусклые глаза.
— Признаю. Квартира — жене. Алименты на Лизу — буду платить, как положено.
— Истец, вы настаиваете на рассмотрении в этом же процессе вопроса о разделе средств, переведенных ответчиком на счета третьих лиц, как на скрытое совместное имущество?
— Настаиваем, — четко сказала Татьяна Викторовна, слегка кивнув.
— У нас есть отдельное исковое заявление к Валентине Петровне Лебедевой, — добавила она, — но мы просим рассмотреть их в рамках одного заседания, так как вопросы тесно взаимосвязаны.
Судья что-то пометила, затем взглянула на Максима.
— Ответчик, вы подтверждаете факт открытия отдельного сберегательного счета в период брака и перевода с него крупных сумм вашей матери и благотворительному фонду?
Максим молчал секунду, потом глухо ответил:
— Подтверждаю.
— С какой целью открывался счет и осуществлялись переводы?
Максим опустил взгляд в стол.
— Счет… чтобы копить. На черный день. А матери я перевел, потому что… хотел помочь. Она пенсионерка. А в фонд… это было пожертвование. В память.
— Почему вы скрывали эти действия от супруги? Ведь согласно Семейному кодексу, все доходы и сбережения, полученные в браке, являются совместной собственностью.
— Я… не думал, что это так серьезно. Думал, мои деньги, могу распоряжаться.
Татьяна Викторовна мягко, но настойчиво вмешалась.
— Уважаемый суд, позвольте. Мы можем предоставить выписки, которые показывают систематическое пополнение счета из семейного бюджета. Это не личные «карманные» деньги ответчика. Кроме того, перевод большей части средств был осуществлен в преддверии семейного конфликта, что свидетельствует о намерении вывести активы из-под раздела.
Судья взяла в руки распечатки, переложила их.
— Валентина Петровна Лебедева, — судья повернулась к скамье. — Вы подтверждаете получение от сына суммы в триста пятьдесят тысяч рублей?
Все замерли. Валентина Петровна медленно поднялась. Ее голос, когда она заговорила, был неестественно громким и звонким в тишине зала.
— Подтверждаю. Но это были не какие-то «скрытые» деньги! Это был подарок! Сын помог матери. Разве это преступление? Она, — она резко ткнула пальцем в сторону Иры, — хочет отобрать последнее у старой женщины! Она мстит!
— Прошу вас, отвечайте на вопросы, не переходя на личности, — сухо остановила ее судья. — Вы знали, что ваш сын состоит в браке? Знаете ли вы, что по закону для дарения такой крупной суммы между супругами должно быть нотариальное согласие второй стороны?
— Какое согласие? Он взрослый мужчина! Он заработал! А она только тратила!
— Это ложь, — тихо, но внятно сказала Ира. Все взгляды устремились на нее. — Я всегда работала. Вклад в семейный бюджет был обоюдным. А эти деньги он копил, откладывая от общих доходов. Я имею на них такое же право, как и он.
— Молчи! — рявкнула Валентина Петровна, забыв о суде. — Тебе мало квартиры? Ты уже полжизни у него отобрала, теперь на старость мою позарилась?
— Порядок! — судья ударила молотком. — Валентина Петровна, еще одно нарушение, и я удалю вас из зала. У вас есть что сказать по существу вопроса? Признаете ли вы, что получили деньги, зная об отсутствии согласия невестки?
Валентина Петровна задышала часто, ее лицо покрылось красными пятнами.
— Не признаю! Ничего я не знала! Он сказал — бери!
В этот момент с другого конца скамьи поднялся Виктор Иванович. Он был бледен, но говорил твердо, глядя прямо на судью.
— Разрешите, ваша честь. Я могу дать показания. Как отец ответчика и муж… этой женщины.
Судья кивнула.
— Я знал о существовании этого счета. Сын говорил мне, что копит на «непредвиденные обстоятельства». Когда он перевел деньги матери, я спросил его — а Ира в курсе? Он ответил, что нет, что это его решение. Я сказал, что это неправильно. Что в семье не должно быть тайн. На что моя жена… Валентина Петровна… сказала мне, чтобы я не лез не в свое дело. Что это деньги сына и он вправе ими распоряжаться. А насчет пожертвования в фонд… Я знал об этом. Фонд помогает детям с больным сердцем. Я сам… имею проблемы. Сын делал это от чистого сердца. Но делал это в тайне. И это… это неправильно.
В зале воцарилась тишина. Показания отца, тихого, всегда державшегося в тени, прозвучали как приговор. Валентина Петровна смотрела на мужа с таким потрясением и ненавистью, будто он ударил ее ножом в спину.
— Предатель… — выдохнула она, но уже без прежней силы, почти беззвучно.
Судья сделала заметки, затем предоставила слово Татьяне Викторовне для прений. Адвокат четко, без эмоций, изложила позицию: требование о разделе средств, переведенных матери, как скрытого совместного имущества с взысканием половины в пользу Ирины. Относительно пожертвования она заметила, что, хотя сам факт благотворительности не осуждается, способ совершения сделки (сокрытие от супруги) нарушает ее имущественные права, и эта сумма также должна учитываться при общем разделе.
Слово дали Максиму. Он не стал ничего опровергать. Он просто сказал, опустив голову:
— Я во всем виноват. Делайте, как считаете нужным. Я согласен.
Судья удалилась в совещательную комнату. Минуты тянулись мучительно. Ира смотрела в окно на серое небо. Она не чувствовала ни злорадства, ни предвкушения победы. Только огромную, всепоглощающую усталость.
Когда судья вернулась и зачитала решение, оно звучало как отголосок из другого мира.
«…Брак расторгнуть. Квартира по адресу… признается собственностью Ирины Викторовны Лебедевой. С Максима Викторовича Лебедева взыскать алименты на содержание дочери… в размере одной четверти всех видов заработка. Признать денежные средства в размере 350 000 рублей, переведенные на счет Валентины Петровны Лебедевой, совместно нажитым имуществом супругов. Взыскать с Валентины Петровны Лебедевой в пользу Ирины Викторовны Лебедевой 175 000 рублей…»
Дальше были слова про пожертвование, про то, что оно не истребуется, но принимается во внимание как факт, характеризующий режим имущества супругов. Ира плохо слушала. Она смотрела на Максима. Он сидел, не шевелясь, уставившись в одну точку. На Валентину Петровну. Та плакала, тихо, бессильно, утираясь краем платка. Ее царство лжи и манипуляций рухнуло, обложенное статьями Семейного кодекса.
Все кончилось. Когда они вышли в коридор, было ощущение вынырнувшего из-под воды. Виктор Иванович первым подошел к Ире.
— Прости нас, Ирина. Хоть теперь знай, что совесть у одного из нас все-таки осталась.
— Спасибо вам, — тихо ответила она. — За правду.
Он кивнул и, не глядя на жену, медленно пошел к выходу. Валентина Петровна, вытирая слезы, бросила на Иру последний, полный яда взгляд, и побежала за ним, что-то крича хриплым шепотом.
Остались они с Максимом. Он стоял в метре от нее, не решаясь приблизиться.
— Ира… — начал он.
— Все сказано, Максим. Всё решено.
— Я… Я буду платить алименты. Всегда. И если Лизе что-то понадобится…
— Я знаю. Со всем необходимым тебя ознакомят. Прощай.
Она повернулась и пошла по коридору к выходу, где ее ждала Татьяна Викторовна. Она не обернулась. Она знала, что он стоит и смотрит ей вслед. Но это уже не имело значения. Дверь суда закрылась за ней, отсекая прошлое.
На улице моросил холодный осенний дождь. Ира подняла лицо, позволив каплям упасть на кожу. Это не были слезы. Слезы она, кажется, выплакала все. Это было просто небо. Свободное, бесконечное и очень холодное. Впереди была бумажная волокита, получение исполнительного листа, возможно, споры о порядке общения с Лизой. Но самое страшное, самое мучительное осталось позади, в том удушливом зале с запахом пыли.
Она взяла телефон. Отправила матери сообщение: «Все закончилось. Все хорошо. Скоро приеду за Лизой».
Потом посмотрела на серый город. Ей нужно было купить дочери новые краски. Старые, наверное, уже засохли. Пора было начинать рисовать новую жизнь. Не яркую, не веселую сразу. Но свою. Честную. И наконец-то тихую.