Под подъездом на скамейке сидел Борис Борисович и зябко кутался в растянутую кофту.
— Доброе утро, — Семён протянул руку. — А вы что тут делаете?
Борис Борисович посмотрел на Семёна со смущением и надеждой.
— Вышел подышать свежим воздухом, — не очень убедительно сказал он.
— Очень свежим, — устало съязвил Семён, и соседа передёрнуло.
— В подъезде грязные ступени, а я даже газетку с собой не взял, — виновато сказал он.
— Ясно... Идёмте ко мне, будем греться. И вы, наконец, расскажете мне, что за монстр поселился в вашей квартире.
Дома Семён усадил Бориса Борисовича на раскладушку и сунул ему в руки кружку с Леопольдом. Достал из чемоданчика бутылочку Ивана Ильича.
— А что это, простите? — спросил сосед, глядя на жидкость, не похожую на хлорид натрия, заявленный на этикетке.
— Сейчас — лекарство, а вообще коньяк.
— Я, Семён, откровенно говоря, не употребляю.
— В завязке?
— Нет-нет, конечно же, нет, Господь с вами.
— Есть медицинские противопоказания?
— Я на удивление здоровый человек.
— Религиозные запреты?
— О-о нет, я агностик.
— Тогда пейте. Залпом не заставляю, маленькими глотками. Слушайте доктора!
Борис Борисович нерешительно посмотрел на Семёна.
— Вы фельдшер.
— Тогда слушайте фельдшера, — легко согласился Семён и стукнул Карлсоном по Леопольду.
Борис Борисович отхлебнул и скривился. С трудом проглотив, сказал:
— Простите, Семён, уверен: коньяк очень хорош. Это просто с непривычки. Я всегда находил удовольствие в других вещах, не связанных с одурманиванием сознания. Так сложилось. Хотя не скрою, последнее время мне иногда хочется, чтоб сознание не было таким ясным. — он поболтал коньяк в кружке. — Я, кажется, начинаю жаловаться, а вам это ни к чему. Давайте просто попьём этот чудесный напиток в тишине.
Он шумно отхлебнул.
— Мне, кажется, даже начинает нравиться, — сказал он. — Или нет. Давайте вы расскажете мне о своей работе. Что случилось у вас на сегодняшней смене? Работа медика на скорой — это так интересно.
От выпитого алкоголя лицо его покраснело, голос стал громче, движения резче. Семён рассказывать о последнем вызове не хотел, как и о предыдущих.
— Борис Борисович, не заговаривайте мне зубы, — сказал он. — От кого вы прячетесь? В первую нашу встречу вы начали говорить что-то про хамство, но меня вызвали. Итак?
Борис Борисович нерешительно крутил в руках кружку.
— Знаете, это было так малодушно с моей стороны: пытаться переложить часть своей проблемы на ваши плечи. У вас и так очень тяжёлая работа. И физически, и морально. А в моей ситуации ничего ужасного нет. Всего лишь трусость и слабость, недостойные мужчины.
— Признаться в своих слабостях — уже смело. Рассказывайте, Борис Борисович. Чужие проблемы хорошо отвлекают от собственных.
— Ну, хорошо, раз вы настаиваете... — Он вздохнул. — Я уже говорил, что перед хамами совершенно беспомощен. Поймите правильно: речь не идёт о физическом насилии, только слова. Слова и психологическое давление. Я — преподаватель, для меня ничего не стоит проговорить без запинки несколько часов, легко и без раздумий ответить на самые каверзные вопросы студентов. Но это до тех пор, пока я не почувствую агрессию, направленную на меня. Тогда мой разум будто замерзает, меня охватывает дрожь, я теряю дар речи. Потом я смогу придумать множество смелых и остроумных ответов наглецу, но это так смешно и жалко: я никогда не смогу повторить их ему в лицо. Понимаете?
— Понимаю, я тоже не самый решительный человек.
— Не верю! Простите, не верю! Вы вот — работаете на «скорой», спасаете жизни. Уверен, сталкиваетесь и с агрессивными, неадекватными людьми и умеете с ними справляться. В конце концов, люди идут на войну, рискуют жизнью, заступаются за любимых. А я... Я не могу даже ответить словом на слово. Это какой-то невиданно-беззубый вид трусости.
— Тяжело вам живётся, — согласился Семён.
— Мне легко жилось. Я просто не впускал хамов в свой круг общения.
— И что изменилось?
Борис Борисович надавил пальцами на глазные яблоки, собираясь с силами. Водрузил очки обратно на нос и сказал:
— Дочь. Аллочка много лет пытается устроить свою личную жизнь, но каждый раз неудачно. Две недели назад она познакомилась с юношей по имени Кирилл. Говорит, что он любовь всей её жизни. Впрочем, как и все остальные до него. Этот молодой человек не из нашего города, и ему негде жить, а я после смерти супруги живу один в трёхкомнатной квартире. Конечно, я предложил им переехать ко мне. Старый дурак: я думал, это скрасит моё одиночество. Надеялся, что мы найдём общие темы и будем проводить вечера в увлекательных беседах. Я историк и скажу без ложной скромности: на моих лекциях скучающих не было. Наивно, да?
— Невероятно, — согласился Семён.
— Оказалось, его интересы лежат в сферах, от меня бесконечно далёких. Но это полбеды. У него совершенно невыносимый стиль общения. Про матные выражения я не говорю.
Слово «матные» развеселило Семёна, и он поспешно уткнулся носом в кружку, чтобы спрятать улыбку.
— Поверьте, я далёк от морализаторства. В нашей среде тоже, бывает, используют обсценную лексику, у некоторых получается даже уместно и красиво, но к этому талант надо иметь, а я им, увы, обделён.
Борис Борисович замолчал, уткнув пустой взгляд в стенку.
— О чём я? Кажется, ваш коньяк сделал меня излишне болтливым. Как бы объяснить... Кирилл всё время ведёт себя и разговаривает так, будто хочет меня ударить, но сдерживается.
— Быкует.
— Как вы сказали? Быкует? Очень точное определение. Я в самом деле в своём доме — как матадор с зубочисткой против разъярённого животного. Один раз во время обыденного хозяйственного спора он прижал меня к стене и бил в неё кулаком возле моего уха, размеренно и сильно. Алла стояла за его плечом и улыбалась, а потом предложила мне захлопнуть пасть и делать, что сказано. «Захлопнуть пасть»! Своему отцу! Я был совершенно раздавлен. Я даже не знал, что она может так разговаривать! А улыбки...
— Улыбки? — удивился Семён.
— Звучит странно, понимаю. Когда человек улыбается, к нему обычно испытываешь симпатию. Алла с Кириллом улыбаются всё время, но от их улыбок хочется убежать как можно дальше. Знаете, так улыбались фанатичные жители средневековых городов, когда на кострах сжигали еретиков. Такая восторженная, торжествующая ненависть.
— Вы так говорите, будто их видели.
— Я историк, — пожал плечами Борис Борисович. — Всегда пытаюсь влезть в шкуру того или иного исторического персонажа. Представьте: сейчас казнят человека, ставшего причиной ваших бед, вызвавшего своей ересью гнев Господень. Сделайте скидку на уровень образования и низкую ценность жизни в ту эпоху и получите обывателя, с радостью наблюдающего за чужими муками. Так вот про Кирилла и Аллу. Я уверен, что сейчас, когда меня нет, они не улыбаются, но стоит мне вернуться... Порой мне кажется, что они не желают мне добра. Кирилла я могу понять: для него я совершенно чужой человек, но Алла, моя родная дочь...
Запищал пейджер. Семён бросил недовольный взгляд на крошечный экранчик.
— У меня вызов, — сказал он. — Оставайтесь тут. Можете лечь поспать. В том ящике есть чистое бельё. На кухне — чай и сахар. В морозилке — пельмени. Не сбежит от вас ваш костёр.
Уже открыв дверь, Семён задержался.
— Борис Борисович, хотите я с ним поговорю? — предложил он, заранее жалея о своих словах.
— Я вам категорически запрещаю! Господи, как вам это в голову пришло?
Борис Борисович выскочил в коридор. Он смотрел на Семёна с непритворным ужасом.
— Не смейте, слышите? Не смейте! — горячечно шептал он, с опаской поглядывая на дверь своей квартиры. — Я жалею, что рассказал вам об этом.
— Успокойтесь: нет так нет. — Семён почувствовал облегчение и стыд. — Но что-то делать же надо?
— А что? Что я ему инкриминирую? Покушение на убийство словом? Применение улыбки с особым цинизмом? Нет таких статей в уголовном кодексе, увы. Буду жить и надеяться, что проблема рассосётся сама собой: романы Аллы долго не длятся.
— Ладно, отдыхайте. — Семён взял чемоданчик с крестом и побежал вниз по лестнице.
* * *
Скорая стояла у подъезда. Иван Ильич затушил окурок и сунул его в пустую пачку.
— Что, не дают жизни? — ехидно спросил он. Семён неопределённо пожал плечами. — Дыхни!
Втянув воздух, Иван Ильич протянул пачку жвачки.
— Зажуй запах. Вызов в Царское село, есть у нас такой райончик с дворцами сирых да убогих. Там рта лучше не раскрывай. Добро?
— Добро.
— По коням!
На южной окраине Иван Ильич свернул в тенистую аллею, плотно засаженную платанами. Аллея заканчивалась воротами под решетчатой полукруглой аркой. По ней чугунной готикой было написано: "Добро пожаловать в КП Соловей"
— «КП»?
— Коттеджный посёлок, — пояснил Иван Ильич, опуская стекло.
— Первый раз вижу такое сокращение.
В салон заглянул хмурый охранник.
— К кому? — спросил он.
— А9, к Аюбовым.
— Паспорта!
Иван Ильич протянул свой. Семён охлопал карманы, зная, что в них пусто.
— Вот блин, а я не взял...
— Плохо! — отрезал охранник и неспеша, вразвалку, двинулся к своей будке.
— Эй, шеф! — Иван Ильич высунулся в окно. — Читать умеешь?
Охранник нехотя повернулся.
— На борт посмотри. Что написано? Подсказываю: «Скорая медицинская помощь». Ско-ра-я. Как думаешь, что Аюбов сделает, если из-за тебя умрёт его сын? Я ведь обязательно ему скажу, где и почему мы задержались.
Охранник злобно зыркнул на водителя, но ничего не сказал. Молча щёлкнул смартфоном над разворотом паспорта и сунул документы в окно.
— Сука, аусвайс срисовал, — сплюнул Иван Ильич, въезжая под шлагбаум.
— Это очень плохо?
Скорая проехала ровные ряды двухэтажных коттеджей и свернула в ещё одну густую аллею, конца которой видно не было.
— Да по хрену, первый, что ли? Новый сделаю. Ты смотри! — сменил он тему. —Хорошо живёт господин Аюбов. Тут земля золотая. Сколько едем по этой аллее — вокруг домов нет. Всё его, выкупленное.
— А кто он?
— При Союзе начальником стройуправления был. В девяностые полгорода держал. Сейчас — местный олигарх-застройщик. Пересекался с ним как-то — редкая тварь. Войдёшь в дом — молчи, говорить я буду. Усёк?
Аллея еще немного довернула, и они выехали на аккуратно подстриженную лужайку перед огромным готическим особняком. Очертания дома показались знакомыми. Семён вспомнил и улыбнулся. Он живо представил, как толстый лысый браток в малиновом пиджаке тыкает в нос архитектору открытку с Вестминстерским дворцом и говорит: «Вот такую халупу мне построй, ля».
Он почти угадал. Аюбов был толст, лыс и небрит, но, вместо малинового пиджака, носил белый спортивный костюм, расстёгнутый до пуза. Выкаченным глазом в красных прожилках он косил на пришельцев в голубой униформе и булькал чем-то под стойкой домашнего бара, потом молча ушёл в другую комнату. Оттуда сразу выскочила госпожа Аюбова, судя по такому же белому костюму и мокрым подтянутым щекам.
— Где больной? — спросил Иван Ильич. Семён молчал, как и было сказано.
Вслед за надрывно всхлипывающей хозяйкой они поднялись на второй этаж.
— Здесь, — сказала она дрожащим голосом и открыла дверь.
В кровати под окном лежал подросток лет четырнадцати — совсем ребёнок, несмотря на левое плечо, сплошь оплетённое вытатуированными змеями. Рядом, на табурете, сидела заплаканная пожилая женщина в платье горничной. Иван Ильич подошёл и положил руку ей на плечо. Она вздрогнула.
— Сходите, заварите чай с ромашкой.
— Вам? — Она приподнялась, поспешно поправляя юбку и вытирая глаза платком.
— Себе, — ответил он, — и мадам Аюбовой. Идите, моя дорогая, здесь вы только мешать доктору будете.
Тяжело сипящий мальчик зашёлся жестоким сухим кашлем. Его тонкая расписная кисть вцепилась в край матраса. Отдышавшись, он с мукой и надеждой посмотрел на людей в медицинской форме.
— Сейчас станет легче, — заверил его Иван Ильич. — Доктор, я вам не нужен?
Семён помотал головой.
— Тогда пойдёмте, не будем мешать. — Он расставил руки и, не слушая возражений, выпихнул из комнаты и служанку, и мать. Когда дверь закрылась, Семён взял руку парня.
— Потерпи чуть-чуть, — сказал он.
Мальчик благодарно кивнул и вновь зашёлся кашлем. Семён положил руку ему на лоб. Липкий пот холодил кожу. Жилка на виске под его пальцем билась рвано и неровно. Семён склонился над мальчиком и увидел в его взгляде только усталость.
— Сейчас, — сказал он. — и начал считать:
— Десять... Девять... Восемь...
Дыхание мальчика выровнялось.
— Семь... Шесть...
Стихли хрипы и сердце забилось ровнее и тише.
— Пять... Четыре... Три... Два...
Мальчик посмотрел на Семёна, будто хотел запомнить его лицо, и облегчённо выдохнул.
— Один...
Семён достал планшет с пришпиленным бланком и вписал:
«Время смерти 09:53».
* * *
За дверью Иван Ильич больно вцепился в плечо.
— Не шумим, — тихо сказал он на ухо.
Следом за водителем, Семён осторожно спустился по лестнице. Под приоткрытой дверью справа белел треугольник кафеля. Стук капающей воды мешался с женскими всхлипами. Незамеченные, они прошли мимо, выскользнули в помпезный холл. Иван Ильич остановился, предостерегающе выставив ладонь. Дорогу ему заступил Аюбов.
— Что с моим сыном? — прохрипел он с угрозой.
— Мне жаль. — Иван Ильич сделал попытку обойти препятствие, но Аюбов вцепился ему в плечо и сжал пальцы.
— Ты… — Аюбов перевёл мутные глаза с полопавшимися сосудами на Семёна. — Лепила, ты — труп.
С лицом, побагровевшим до синюшных пятен, он потянулся к Семёну. Иван Ильич без видимых усилий оторвал руку Аюбова от своего плеча и резко заломил за спину. Аюбов рухнул на колени. Звякнул подвесками канделябр какого-то нумерованного Людовика на камине.
— Труп, труп, все мы трупы. — Иван Ильич сунул руку под тройной подбородок, нащупывая что-то пальцами. — Будущие, настоящие, бывшие, — приговаривал он.
Аюбов хрипел и упрямо тянулся к Семёну.
Иван Ильич буркнул: «Вот шею отожрал!», улыбнулся торжествующе, и Аюбов сразу, закатив глаза, обмяк.
Они бросились к двери. Выбежав на крыльцо, Семён оглянулся. На ковре в центре круглого холла лежала гора, обтянутая белым полиэстером, а из проёма в глубине испуганно выглядывали зарёванные женщины и не решались войти.
Продолжение