Мы, как правило, в середине подросткового возраста или, по крайней мере, ближе к его концу, обнаруживаем в себе какой-то талант и стараемся прожить жизнь, оттачивая его. Однако никогда нельзя знать, что произойдёт в человеческой жизни. Если удаётся найти один талант и на его основе прожить всю жизнь - это счастливая жизнь.
Но гладкой, безоблачной жизни не существует. Где-то обязательно случается неудача, бывают болезни или травмы. Может наступить момент, когда человек оказывается загнанным в угол и не может сдвинуться с места. Как следует поступать в такие моменты? Думаю, это во многом определяется жизненным мировоззрением человека. Я же решал всё, опираясь на теорию кендо...
Когда, где и при каких обстоятельствах формируется жизненное мировоззрение? В какие моменты человек начинает глубоко задумываться о жизни и каковы ориентиры этого процесса? На ум приходят следующие факторы:
- страна и национальный характер, в которых человек родился и вырос;
- регион, где он вырос (среда, пейзаж, особенности местности, обычаи, местные праздники и т. п.);
- семья, друзья, учителя, школа, работа;
- судьбоносные встречи;
- внезапные несчастные случаи, травмы и стихийные бедствия.
Каждый из этих факторов, вероятно, так или иначе оказывает влияние.
Если обратиться к моему собственному опыту, я часто задаюсь вопросом: что сформировалось раньше: моё жизненное мировоззрение или взгляд на кендо? Похоже, всё-таки сначала сложился взгляд на кендо. Окончивая школу, я твёрдо решил посвятить себя кендо. Затем, летом второго курса университета, отец привёл меня в додзё Нома издательства «Коданся», расположенное в районе Отова округа Бункё. Думаю, именно тогда моя жизнь в кендо резко изменилась.
Первым, с кем я поздоровался, был Мотида Сэйдзи ханси, десятый дан, вершина мира японского кендо. В зале наставников он сидел не по центру, а сбоку слева. Почему именно слева, а не по центру, я до сих пор не понимаю.
С того дня я ходил туда каждый день в период каникул. Я всегда самым первым надевал мен и становился в очередь, но вокруг было много пожилых наставников и старших, и мне говорили: «Тебе ещё рано выходить против Мотида-сенсея». Поэтому, стоя в очереди, я каждый раз в течение тридцати минут мог лишь почтительно смотреть на его фигуру. В середине ноября мне удалось обратиться с просьбой всего один раз и тренировка длилась лишь около двух минут. В тот день, думая, что снова не получится, я уже собирался выйти из очереди, но учитель подозвал меня: «Одзава-кун». Я, с бешено колотящимся сердцем, поклонился и сел в сонкё. Дальше я уже ничего не помню. Эти две минуты я храню в сердце как своё сокровище.
Со следующего года он уже не тренировался. Одетый в бордовый костюм, с аккуратно завязанным галстуком, он всегда сидел на стуле и наблюдал за нами с мягким, добрым взглядом. В восемь часов он бил в барабан, подавая сигнал об окончании тренировки. В студенческие годы я ходил в додзё Нома три года, и, окончив университет, вышел в общество, поклявшись в душе стремиться к подлинному кендо. Можно сказать, что за эти три года мой взгляд на кендо окончательно сформировался. Разумеется, я усердно тренировался и в университетском клубе кендо, и никогда не забывал занятия с наставниками, старшими и младшими товарищами.
Я также усвоил, как следует «идти к старшим» по уровню мастеров. Главное изо всех сил бросаться на более сильного противника. Если пытаться схитрить и «как-нибудь ударить», это сразу же распознаётся. Сенсей Ямаучи говорил мне: «С такой тренировкой толку не будет. Врывайся, как если бы ты бросался телом на огромное дерево». Мне внушили дух самопожертвования строками:
«Даже скорлупа каштана,
несомая потоками горных рек,
лишь отбросив себя,
находит место, где может всплыть».
Моё жизненное мировоззрение проявляется как критерий оценки что хорошо, а что плохо, «да» или «нет», и отражается в моих поступках и выборе. И всему этому я научился через кендо.
В додзё Нома отец говорил мне: «Если там будут Сато Укичи-сенсей, Огава Тютаро-сенсей или Мотидзуки Масафуса-сенсей обязательно выходи против них». У Сато Укичи-сенсея тренировка строилась вокруг «цуки», и это был поистине устрашающий «цуки». Сначала я боялся и бил мен, отводя корпус назад, но со временем привык и перестал бояться самого удара. У Огава Тютаро-сенсея главное были кирикаэси и какари-кейко. После изнуряющей какари-кейко, когда руки уже не поднимались, он говорил: «Один иппон», и когда я бил мен, следовал либо срезающий удар, либо суриаге-мен, а затем снова какари-кейко и кирикаеси. «Один иппон» длился всего несколько секунд. Так продолжалось двадцать лет. И всё же, когда мне было 36–37 лет, он сказал: «Хироси-сан, ты стал лучше», и я обрадовался. Но тут же подумал: «А правда ли? По-моему, я совсем не изменился», и лишь покачал головой.
Мотидзуки Масафуса-сенсей отличался не только мягкостью работы кистей, но и ощущением мягкости всего тела. Сколько бы я ни атаковал, он на всё отвечал. Когда мне становилось тяжело и сбивалось дыхание, и я пытался восстановиться, отступая и беря дистанцию, он наносил «одноручный цуки» или легко касался «полумэна». Это было скорее прикосновение, чем удар, но мой корпус откидывался назад, и я полностью оказывался в состоянии «мёртвого тела». Через два месяца после смерти отца скончался и Мотидзуки-сенсей.
С момента той тренировки в додзё Нома прошло 23 года, и я осознал, что за все эти 23 года ни разу не нанёс Мотидзуки-сенсею ни одного результативного удара. Прошло уже 28 лет с его смерти, но я до сих пор могу лишь восхищённо повторять: «Какой же это был великий наставник». Я атаковал, используя все имеющиеся у меня техники, но он отвечал на всё. В додзё Нома было множество наставников с яркой индивидуальностью. Когда я только вступил туда, мне было 19 лет, а им 70–80. Я не мог понять, почему не могу их поразить, но вот и я сам уже достиг этого возраста.
Я не был силён в школьных предметах, но кендо любил всей душой, и оно сопровождает меня до сих пор. То, что любишь, продолжаешь делать. Мне по душе заниматься тем, что я сам выбрал, будь то исследования или кендо, и долго следовать одному пути. Если находишь что-то интересное и делаешь это с удовольствием, это продолжается долго.
Когда есть радость - можно продолжать.