— Опять котлеты пропали? — Феня резко хлопнула дверцей холодильника. — Сколько можно, Юра?!
— Что ты орешь? — Юра не отрывался от телевизора, переключая каналы. — Мама взяла. Сказала, ей тяжело.
— Тяжело?! — Феня схватила пустую тарелку с полки и швырнула её на стол. — У тебя мама тяжело, а у меня кто? У меня тоже тяжело! Я готовлю, стираю, в магазин бегаю — и всё это ради чужой старухи?!
— Не смей так говорить! — Юра впервые оторвался от экрана. — Это моя мать! Она старая, одинокая. У неё никто, кроме нас.
— А у меня кто? — Феня сжала кулаки. — У меня тоже никто, кроме тебя! А ты — как будто меня нет. Меня, детей, нашей семьи. Только мама, мама, мама!
— Ну вот, опять начнётся, — вздохнул Юра, закатывая глаза. — Аптечка, котлеты, лекарства... Сколько можно? Я что, должен отказаться от своей крови?
— От своей крови — нет, — сказала Феня тихо, но так, что Юра почувствовал холод в спине. — А от своей жены — да. Ты уже давно перестал быть мужем. Ты — сын. И только сын.
— Ты просто злая, — пробормотал Юра, возвращаясь к телевизору. — Всё у тебя не так.
— Да, злая, — согласилась Феня. — Злая, уставшая, обиженная. И у меня нет сил терпеть это бесконечно.
Она вышла на кухню, хлопнув дверью. Юра остался сидеть, смотря в экран, но ничего не видел. За стеной слышались сдержанные всхлипы. Он не знал, что делать. Привычка молчать, привычка отводить глаза, привычка уходить в себя — всё это сработало автоматически.
Феня стояла у раковины, глядя в окно. За стеклом — слякоть, мокрые листья, грязь на обуви. Осень, как всегда, была промозглой и унылой. День короткий, света мало. А в голове — только одно: «Я не могу больше. Я не могу терпеть, как будто меня нет. Я не могу быть фоном в своей же семье».
Она вспомнила, как всё начиналось. Молодая, влюблённая, полная надежд. Юра — добрый, заботливый, сильный. А теперь — тень былого, поглощённый заботой о матери, как будто жена и дети — это лишнее, неудобство.
— Мама взяла, — повторял он каждый раз, когда Феня находила пустые пакеты, пропавшие продукты, исчезнувшие лекарства из аптечки. — Ей тяжело.
Феня не спорила. Она молчала. Но внутри всё кипело. Каждый раз, когда она открывала холодильник и видела пустоту, внутри что-то ломалось. Каждый раз, когда Юра оправдывал мать, внутри росла обида. А когда он говорил: «Ты не понимаешь», — внутри появлялась злость.
— Я не понимаю? — бросала она ему в лицо. — Я всё понимаю. Я понимаю, что я — фон. Я понимаю, что я — лишняя. Я понимаю, что я — не жена, а обслуживающий персонал.
— Ты просто злая, — отвечал Юра. — Всё у тебя не так.
— Да, злая, — соглашалась Феня. — Злая, уставшая, обиженная. И у меня нет сил терпеть это бесконечно.
Она вспомнила, как недавно нашла в аптечке пустые упаковки от лекарств, которые нужны были детям. Юра сказал: «Мама взяла. Ей тяжело». Феня не стала спорить. Она просто сказала: «Медицинские товары в аптечке для нашей семьи, а не для лечения твоих родителей — предупредила мужа Феня». И ушла на кухню.
С тех пор между ними повисла тишина. Холод. Недоверие. Каждый раз, когда Феня заходила в аптечку, она чувствовала себя обманутой. Каждый раз, когда Юра оправдывал мать, внутри росла злость.
— Ты не понимаешь, — говорил Юра. — Мама старая, одинокая. У неё никто, кроме нас.
— А у меня кто? — отвечала Феня. — У меня тоже никто, кроме тебя. А ты — как будто меня нет.
Она вспомнила, как недавно свекровь пришла в гости. Она сидела на диване, пила чай, смотрела в окно. Феня принесла ей котлеты, но свекровь только покачала головой: «Не надо, спасибо. Я не голодная».
— Ешьте, — сказала Феня. — Вам полезно.
— Не надо, — повторила свекровь. — Я не голодная.
Феня не поняла. Почему она отказывается? Почему берёт всё, что можно, но сама ничего не ест? Почему она смотрит в окно с такой грустью, которую Феня не замечает в гневе?
— Мама взяла, — повторял Юра. — Ей тяжело.
— Да, — соглашалась Феня. — Ей тяжело. А мне — нет.
Она вспомнила, как недавно свекровь упала в подъезде. Юра бросился к ней, поднял, повёл домой. Феня осталась сидеть на диване, смотря в окно. За стеклом — слякоть, мокрые листья, грязь на обуви. А внутри — только одно: «Я не могу больше. Я не могу терпеть, как будто меня нет. Я не могу быть фоном в своей же семье».
— Мама взяла, — повторял Юра. — Ей тяжело.
— Да, — соглашалась Феня. — Ей тяжело. А мне — нет.
Она вспомнила, как недавно свекровь лежала в больнице. Юра ушёл к ней, а Феня осталась дома. Она сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. За стеклом — слякоть, мокрые листья, грязь на обуви. А внутри — только одно: «Я не могу больше. Я не могу терпеть, как будто меня нет. Я не могу быть фоном в своей же семье».
— Мама взяла, — повторял Юра. — Ей тяжело.
— Да, — соглашалась Феня. — Ей тяжело. А мне — нет.
Она вспомнила, как недавно свекровь попросила её зайти в квартиру, пока той нет. «Проверь, всё ли в порядке, — сказала она. — У меня ключи у Юры».
Феня не хотела идти. Но Юра сказал: «Сходи, пожалуйста. Мама просит».
Феня пошла. Открыла дверь. В квартире — тишина, запах сырости, скрип половиц. Она вошла на кухню, открыла холодильник. И увидела там пакеты. Свои пакеты. Свои котлеты. Свои лекарства. Всё, что исчезало из её дома.
Но пакеты были расфасованы, заморожены, подписаны трогательными инструкциями для сына на будущее: «Котлеты любимые Юрины. Разогреть, когда меня не будет».
Феня стояла с пакетом в руках. Мир ушёл из-под ног. Она поняла, что «воровство» было отчаянной попыткой умирающей матери позаботиться о сыне наперед.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...