Все описанные события и персонажи вымышлены. Любые сходства с реальными событиями случайны.
Ночь окутала лагерь сырым, непроглядным саваном. Из-за здания штаба доносилось приглушенное, монотонное урчание генератора, а сквозь щели грубых деревянных жалюзи сочился желтоватый свет. Под навесами зажглись керосиновые лампы, но их теплое, живое пламя тонуло в плотном тумане, не в силах его одолеть. Лишь багровые огоньки сигарет, будто светлячки-призраки, мерцали в темноте, отмечая невидимые лица, вспыхивая и угасая вместе с глубокими затяжками.
После ужина, убрав пустые тарелки, женщина принесла крепким кофе. Журналисты, словно совершая ритуал, вновь положили на стол диктофоны. Команданте Алехандро, закурил. Его взгляд, усталый и пронзительный, медленно скользнул по лицам слушателей, будто взвешивая, можно ли доверить этим чужакам груз своей памяти. И он начал говорить. Голос его был низким, размеренным, но в нем слышалась сталь, закаленная в горниле разочарований.
Он рассказал, как весть о триумфе Кастро на Кубе всколыхнула их, зажгла сердца безумной надеждой. Это был маяк, доказавший: революция возможна. Порыв, жажда действия привели его в составе делегации на Остров Свободы, в Гавану, где они, полные ожиданий, искали встречи с самим Фиделем. Но за парадным фасадом победных речей о демократии и свободе открылась иная реальность. В личной беседе братья Кастро предстали перед ним не романтичными борцами, а суровыми марксистами-ленинцами, видевшими единственный путь в беспощадной борьбе с «янки-империалистами». Они ссылались на Сандино. И здесь Алехандро, чья жизнь была связана с наследием самого генерала Свободных людей, допустил роковую ошибку. Он попытался возразить, зная, что Сандино гнал от себя марксистов, видя в них угрозу подлинной, народной революции. Это несогласие стало приговором.
Спустя всего пятнадцать дней кубинская военная разведка арестовала его как «контрреволюционера». Начались четыре года тюрьмы «Ла-Кабанья». Не пытки, но ежедневные, изматывающие допросы. Следователь, офицер госбезопасности, не мог уложить в голове парадокс: как этот человек может быть настоящим сандинистом, агентом ЦРУ и при этом упорно не желать называть себя марксистом? Он был живым анахронизмом, реликвией другого, неудобного прошлого, которое новая, догматичная революция стремилась стереть.
Освобождение не означало свободы. Его держали на Кубе как невольного гостя. И тогда судьба, ироничная и непредсказуемая, свела его с Фаустино Пересом, легендарным героем с яхты «Гранма». Раненый, в своем доме, Перес раскрыл ему глаза простой фразой: «Я не коммунист, но я фиделист». В этих словах Алехандро увидел слабую трещину в монолите новой власти, луч надежды. Перес, возглавивший Институт мелиорации, дал ему работу. Там, среди советских, болгарских, восточногерманских специалистов, Алехандро нашел не только пристанище, но и личное счастье. Он женился на кубинке, у них родились дети. Но счастье оказалось хрупким — болезнь забрала жену. Жизнь снова замерла в томительном ожидании.
Встреча с Фиделем произошла спустя годы, почти случайно, на церемонии в институте. Перес представил его, напомнив о несправедливости. И тут Алехандро, глядя в глаза человеку, когда-то вдохновившему его, высказал все. Он назвал себя: никарагуанец, борец с Сомосой, проситель помощи, ставший пленником. Удивленный Кастро велел изложить все на бумаге. И, наконец, благодаря заступничеству Селии Санчес, после восьми месяцев бюрократических проволочек, Алехандро с двумя детьми покинул Кубу, этот рай-ловушку.
Вернувшись в Коста-Рику, он долго жил тихо, будто пытаясь отдышаться после долгого нырка в ледяную воду истории. Но в 1974 году прошлое настигло его в лице «терсеристов» из Сандинистского фронта. Хотя внутри движения уже крепли марксистские фракции, он не мог оставаться в стороне, пока Сомоса угнетал народ. Он вступил в борьбу, но с тайной, личной миссией: не дать революции быть украденной новой догмой. Его задачей стало создание партизанских ячеек, сети доверия среди крестьян, тайных троп через границу. Оружие и снаряжение тайно поставляли сочувствующие офицеры коста-риканской госбезопасности.
Он вспомнил один почти невероятный эпизод 1977 года: разведка в районе Риваса. Его отряд, переодетый в форму, почти неотличимую от униформы гвардии Сомосы, прошел тридцать километров по открытому шоссе, вышел на центральную площадь города, где стояли в строю ничего не подозревающие солдаты диктатора. И, развернувшись в линию, открыл по ним шквальный огонь, после чего так же методично, строем, ушел назад в Коста-Рику. Это был акт отчаянной дерзости и слепой удачи.
К 1979 году отряды сандинистов, поддержанные Коста-Рикой, Панамой, Венесуэлой и, что было важнее всего, самими Соединенными Штатами, отозвавшими поддержку у Сомосы, превратились в настоящую армию. Но победа над диктатором не сулила покоя. Алехандро все острее чувствовал, как марксистское крыло Сандинистского фронта, подпитываемое кубинскими советниками и деньгами, готовится перехватить власть. Он пытался кричать об этом на пресс-конференциях, шептать в кабинетах американских дипломатов и венесуэльских военных, взывать к здравому смыслу бывшего президента Коста-Рики «Пепе» Фигереса. Его не слышали или не хотели слышать. Он с горькой ясностью понял: войну с Сомосой выиграл не они, а президент США Джимми Картер, просто перекрыв диктатору кислород.
И его худшие опасения сбылись стремительно. Уже через тридцать пять дней после падения диктатуры, сандинисты прислали отряд разоружить его людей в Карденасе. Это был первый бой с бывшими соратниками — тех отправили обратно в столицу босиком. Сопротивление было отчаянным, но обреченным. К концу 1979 года он снова был в джунглях, ведя рейды уже против новой, коммунистической власти.
В 1980 году к нему пришло ЦРУ с предложением, от которого, казалось, нельзя отказаться: деньги, оружие, вся мощь США в обмен на борьбу с сандинистами. Его возили в Вашингтон, селили в хороших отелях, возили на встречи в длинных черных лимузинах. Но цена была непомерной: американцы хотели поставить во главе движения генеральный штаб из бывших гвардейцев Сомосы и руководить войной из-за океана. Алехандро отказался, понимая, что такая война будет проиграна еще до начала, а назначение сомосистов станет политическим самоубийством. Он вернулся в джунгли, к своей, неподконтрольной никому борьбе.
Позже, когда на южном фронте американские кураторы поставили командовать харизматичного, но непредсказуемого Эдена Пастору, чаша терпения переполнилась. Алехандро не мог служить под началом самодура, за которым стояли лишь доллары. И тогда он совершил невероятное: его группа в пятьсот человек с полным вооружением и снаряжением за два месяца совершила изнурительный марш-бросок через джунгли — из Коста-Рики на север, в Гондурас, к другим антисандинистским силам. «Тут командуют гвардейцы, — сказал он, — но они профессионалы. Тут мы действительно воюем, а не делаем вид».
Его рассказ, длившийся часами, оборвался. В наступившей тишине повисла тяжесть услышанного — целая жизнь, отлитая в свинец разочарований и упрямой веры. Кто-то из журналистов выдохнул, что после такого хочется чего-то крепче кофе. Команданте, не говоря ни слова, достал потертую плоскую флягу, которая тут же пошла по кругу.
Алехандро поднялся, попрощался коротким кивком и шагнул в стену тумана, растворившись в ней, как призрак. Ла Негра, наблюдая за потрясенными журналистами, напомнила, что лагерь встает на рассвете.
Полную версию и другие произведения читайте на Boosty, подписка платная всего 100 рублей месяц.