Меловая черта в коридоре была неровной, но для Дениса она стала государственной границей. Он провел её на третий день после развода, когда стало ясно: ипотечную двухкомнатную квартиру поделить не получится. Продать её в убыток банк не давал, а денег, чтобы выкупить долю друг друга, ни у кого не было.
— Развод получили, поздравляю, — Денис швырнул кусок мела в угол. — Но из квартиры я не уйду. Моя доля — малая комната. Твоя — большая. Кухня, санузел и коридор — нейтральная территория. Но если я увижу твой тапочек на моей стороне, я его выкину в мусоропровод.
Марина смотрела на эту черту и не верила, что человек, с которым она прожила пять лет, может превратиться в это.
— Денис, это безумие. Мы не можем так жить. Давай выставим квартиру на продажу ниже рынка, закроем долг и разбежимся!
— Чтобы я потерял первый взнос? — он усмехнулся. — Нет уж. Живи и мучайся. И кстати, завтра моя мать привезет свои вещи. Она поживет в моей комнате, пока у неё в квартире ремонт. Ей нужно за мной присматривать, а то вдруг ты мне яд в суп подсыплешь.
Марина бросилась к телефону. Ей нужно было услышать голос матери, почувствовать, что у неё есть куда бежать.
— Мам, это невозможно. Денис привозит свою мать, он разделил квартиру чертой. Можно я поживу у вас? Хотя бы пару недель, пока я не найду вариант с арендой?
Нина Ивановна вздохнула так тяжело, что Марина кожей почувствовала этот вздох.
— Марин, ну куда ты приедешь? У нас ремонт в разгаре, папа болеет, ему тишина нужна. Ипотека у вас общая — вот и плати, не вздумай бросать, а то кредитную историю испортишь. Потерпи, дочка. Может, Денис перебесится, посмотрите друг на друга в быту и снова сойдетесь. Ты сама виновата, что не удержала мужика, теперь неси свой крест.
Марина медленно опустила телефон. Она была одна. За её спиной послышался скрежет ключа. В квартиру, тяжело дыша, заходила Вера Степановна, бывшая свекровь. В руках у неё были две огромные сумки и пакет с кастрюлями.
— Ну, здравствуй, бывшая невестка, — свекровь даже не сняла обувь. — Подвинься, я на кухню.
Марина наблюдала, как Вера Степановна начала выкидывать её специи и крупы из шкафчика.
— Здесь теперь будут мои припасы. Сын сказал, он платит больше половины ипотеки, так что кухня фактически наша. И холодильник тоже.
Свекровь достала из сумки толстую железную цепь и навесной замок. Под ошарашенным взглядом Марины она обмотала цепью ручки холодильника и защелкнула замок.
— Не смей трогать продукты Дениса. Свое покупай и держи под кроватью, если хочешь. Здесь тебе больше ничего не принадлежит.
В тот же вечер Денис привел домой женщину. Она была моложе, в вызывающе коротком платье и громко смеялась.
— Ой, Денчик, а это кто? Твоя домработница? — спросила она, кивая на Марину.
— Вроде того, — Денис обнял её за талию. — Марин, вымой посуду за нами, мы в комнату. И не смей подслушивать под дверью, у нас личная жизнь.
Марина заперлась в своей комнате. Весь вечер из-за стены доносились стоны и музыка. Когда она попыталась выйти в душ, Денис выкрутил лампочку в коридоре. Марина пробиралась в темноте, а когда зашла в ванную, услышала, как свекровь снаружи подперла дверь шваброй.
— Сиди и думай, как себя вести, — донесся голос Веры Степановны. — Либо ты отказываешься от своей доли в пользу Дениса за бесценок, либо мы устроим тебе ад. Мы только начали.
Марина просидела в ванной три часа, пока Денис не соизволил её «освободить», имитируя случайность. На следующее утро она обнаружила в почтовом ящике повестку. Денис подал иск о признании её доли незначительной, утверждая, что она не вносила платежи последние полгода. Это была ложь, но чеки на оплату лежали в тумбочке в его комнате.
В субботу приехала Нина Ивановна. Марина надеялась, что мать наконец заступится за неё. Но застала её на кухне за чаепитием с Верой Степановной.
— Ниночка, ну вы же понимаете, — ворковала свекровь. — Молодые должны сами разбираться. А Марина у вас такая вспыльчивая. Пусть просто платит свою часть и молчит, мы её не трогаем.
— Конечно, Вера, — мать Марины кивала, прихлебывая чай. — Марин, не позорь меня скандалами. Потерпи. Раз ипотеку взяли — неси ответственность. И не смей Денису хамить, видишь, у него девушка хорошая, может, и тебе кого найдем.
Марина стояла в дверях кухни. На её руках были синяки — Денис вчера грубо вытолкнул её из кухни, когда она пыталась взять стакан воды. Нина Ивановна видела эти синяки, но просто отвела глаза. Она выбрала «мир» ценой уничтожения собственной дочери.
— Мама, он водит сюда бабу. Его мать закрыла холодильник на цепь. Ты серьезно просишь меня «потерпеть»?
— А где ты еще жить будешь? — огрызнулась мать. — К нам нельзя. Так что терпи.
Через два дня Денис зашел в комнату Марины без стука. За его спиной стояла та самая девица.
— Марин, плохие новости. Катя беременна. Нам нужна эта комната под детскую. Твои шмотки я уже собрал в мешки, они в коридоре. Проваливай.
— Ты не имеешь права! Это моя комната по решению суда!
— Какого суда? — Денис шагнул к ней, его лицо было в сантиметре от её. — Суд будет через месяц. А пока ты здесь никто. Убирайся, или я помогу.
Он схватил её за плечи и начал выталкивать. Марина схватила со стола нож, которым чистила яблоко.
— Не подходи! — закричала она. — Только попробуй коснуться меня еще раз!
Денис остановился и гадко улыбнулся. Он не испугался. Он достал телефон и начал снимать.
— Видали? Бывшая жена кидается с ножом на беременную женщину. Полиция оценит.
Полиция приехала через пятнадцать минут. Денис разыгрывал жертву так убедительно, что полицейские смотрели на Марину как на безумную.
— Гражданка, либо вы успокаиваетесь и выходите подышать, либо мы забираем вас в отделение за угрозу убийством. Сожитель говорит, вы неадекватны.
Марина стояла в коридоре среди своих мешков с одеждой. Свекровь довольно улыбалась, Катя демонстративно поглаживала живот, которого еще не было. Марина поняла: её выжили. Её уничтожили в её собственном доме при полном одобрении её матери.
Она позвонила в банк. Ей ответили сухо: «Денис Викторович подал заявление о реструктуризации, утверждая, что вы скрываетесь от платежей. Мы готовим документы на взыскание имущества».
Денис не просто хотел квартиру. Он хотел стереть её. Марина нашла в его компьютере (он забыл закрыть вкладку) выписку со своего скрытого счета — он взломал её пароль и перевел все её накопления на счет матери, имитируя её добровольный перевод.
Последний оплот рухнул. У неё не было денег даже на адвоката.
Она вышла из квартиры в ночь, в чем была. Денис швырнул ей вслед её чемодан, который раскрылся, рассыпав белье по грязному кафелю подъезда.
— Наконец-то тишина, — услышала она его голос за закрывающейся дверью.
Марина стояла на лестничной клетке и смотрела на черную железную дверь. Внутри неё что-то окончательно умерло. Та Марина, которая верила в любовь, в маму, в справедливость, исчезла. На её месте родилась холодная, пустая оболочка.
Она не пошла к родителям. Она пошла на вокзал.
Прошло полгода. Марина жила в другом городе, работала на износ, чтобы просто забыть. Однажды ей позвонила Нина Ивановна. Голос матери дрожал.
— Марин... Денис и ту свою выгнал, и свекровь. Квартиру банк забрал, они все на улице остались. Вера Степановна мне звонила, плакала... Ты бы помогла им как-то? Ты же добрая...
Марина посмотрела на шрам на руке — память о той ночи.
— Потерпи, мама, — тихо сказала она. — Ты же сама говорила: жизнь длинная, всё наладится. Бог подаст.
Она положила трубку и заблокировала номер. У неё не было больше дома, не было семьи, не было прошлого. Но впервые за всё время она знала, что за её дверью нет меловой черты. Там была только пустота, и эта пустота была единственным, что она теперь могла назвать своим.
А как бы вы поступили в ситуации, когда родная мать встает на сторону тирана ради «сохранения приличий»? Можно ли простить предательство близких, если они сами оказались у разбитого корыта? Напишите свое мнение в комментариях.