Воздух здесь иной — не городской застоявшийся дух, а живой, острый, пронизанный запахом хвои, сырой земли и студеной воды. Это царство тишины, нарушаемой лишь шелестом кедрачей, бормотанием реки да собственным сердцем, бьющимся в унисон с этой первозданной жизнью.
Здесь, в глухой саянской тайге, в двухстах сорока верстах от ближайшего жилья, стоит изба, срубленная руками её отца. А в ней, как последний живой маяк ушедшей эпохи, живёт Агафья Карповна Лыкова.
Ей восемьдесят лет, и, поднимаясь по крутому склону за хворостом, она не знает, что такое одышка.
Она идёт неторопливо, но неуклонно, будто само время замедлило здесь свой бег. Движения её экономны и точны, годами отточены до автоматизма. Она не спешит — спешка рождает суету, а суета от лукавого.
Её жизнь — это ритм, заведённый не часами, а солнцем, молитвой и трудом. «Если не молится, то работает», — говорят о ней те редкие гости, что удостаиваются визита. И в этом весь секрет её дыхания, лёгкого и глубокого, как вздох тайги.
Рассвет Агафья встречает уже на ногах. Ещё до того, как первые лучи коснутся макушек кедров, она обращается в тёмный угол, где стоят почерневшие от времени и лампадного дыма лики святых. Начинается утреннее правило.
Она перебирает узловья лестовки — старообрядческих чёток, и мерный шепот молитв сливается с тиканьем смолистых поленьев в печи.
Это не просто обряд.
Это дыхательная практика, отточенная столетиями: глубокий, медленный вдох, за ним — протяжное, певучее слово молитвы на выдохе.
Лёгкие расправляются, кровь насыщается кислородом, ум освобождается от всего лишнего. «Верят они неистово», — писал о них журналист Песков.
«Истово! — поправляла его потом Агафья. — Как положено!». В этой истовости — сила.
После молитвы — труд. И он здесь не знает выходных. Огород, где каждая картофелина выросла из семенного фонда, принесённого её родителями в 1937 году.
Лес — кормилец и аптека: черемша, папоротник, ягоды, кедровый орех, целебные коренья и травы. Дрова нужно напилить и наколоть, воду принести с реки, покормить козу и кур, которых ей когда-то привезли добрые люди.
Каждое действие — это присесть, наклониться, поднять, перенести. Её тело — неразрывное целое с этим пространством.
Нет лифта, нет машины, нет даже ровной дорожки — только тропа, уходящая в гору.
Мышцы, связки, сердце — всё в тонусе, всё работает так, как задумано природой, а не цивилизацией.