В один из апрельских дней утром меня встретила медсестра:
— Звонил Рудин Вадим Аркадьевич, просил записать на приём. Срочно. Готов приехать в любое время.
Я взял записку, посмотрел на фамилию. Чёрные буквы на белой бумаге: Рудин. Человек, который убил мою мать. Который перешагнул через её тело. Который сейчас живёт в нашей квартире и спит на её постели.
Руки не дрожали. Голос был спокоен.
— Запишите его на послезавтра, — сказал я медсестре. — На десять утра.
Она кивнула, внесла запись в журнал. Я вернулся в кабинет, закрыл дверь, сел за стол. Ещё можно остановиться. Ещё можно позвонить ему и сказать, что запись отменяется, что я болен, что не принимаю. Ещё можно остаться врачом. Человеком, который лечит, а не убивает. Который помнит клятву Гиппократа и живёт по ней, даже если мир несправедлив.
Я сидел и думал. Вспоминал маму. Как она играла Шопена. Как дрожали её руки, когда Рудин первый раз пришёл к нам. Как она умирала на холодном полу, прося меня «не надо». Что она имела в виду? Не надо мстить. Не надо превращаться в чудовище ради неё. Но она умерла. А он жив. Он ходит, дышит, смеётся, курит свои дорогие сигареты, наслаждается квартирой, которую отнял. Он даже не помнит её лица. Для него она была просто препятствием, которое убрали.
Я открыл ящик стола. Достал флакон с серой пастой. Покрутил в руках. Такая маленькая вещь. Несколько граммов химического соединения. А внутри — смерть. Медленная, мучительная, неизбежная.
Я мог вылить это. Выбросить. Забыть. Жить дальше со своей болью, но с чистой совестью. Но совесть не вернёт мне мать. Не накажет убийцу. Не восстановит справедливость. Закон не работает. Милиция не работает. Суд не работает. Работает только это: маленький флакон с ядом и знание, как его применить.
Я принял решение окончательно. Не в тот момент, когда смешивал компоненты. Не тогда, когда получил звонок от Рудина. А сейчас, сидя в пустом кабинете с флаконом в руках. Решение пришло тихо, без драмы. Просто понимание того, что пути назад нет.
Я открыл медицинский шкаф, достал инструменты. Проверил бормашину, наконечники, зонды, зеркала. Всё чистое, стерильное, готовое к работе. Завтра я буду лечить обычных пациентов. А послезавтра приду сюда, надену белый халат, включу лампу и начну убивать. Руками врача. Знаниями врача. Под маской врача. Но врачом я уже не был.
Он вошёл ровно в десять. Я услышал его голос в коридоре, узнал сразу: уверенный, громкий, привычный к тому, что его слушают. Он разговаривал с медсестрой, шутил, смеялся. Потом дверь моего кабинета открылась, и на пороге появился Вадим Аркадьевич Рудин. Тот самый человек.
Он был в хорошем костюме, пах дорогим одеколоном. Залысины блестели в свете лампы, усы аккуратно подстрижены. Выглядел здоровым, довольным жизнью. Человек, у которого всё получилось: квартира в центре, должность, уважение.
Он посмотрел на меня, улыбнулся, протянул руку.
— Здравствуйте, доктор. Вы Белоусов? Слышал о вас много хорошего. Говорят, руки золотые.
Он не узнал меня. Совсем. Даже тени сомнения в глазах. Для него я был просто врач. Один из тех безликих людей в белых халатах, которые оказывают услуги. Он не помнил сына той старухи, которую выжил из квартиры. Не помнил, как я стоял рядом, когда мама умирала. Вычеркнул из памяти, как вычеркивают ненужную строчку.
А я узнал его мгновенно. Каждую черту лица. Каждую интонацию голоса. Я видел его во сне каждую ночь. Слышал, как он говорит про паркет. Как перешагивает через тело. Я ненавидел его так сильно, что этой ненависти хватило бы на целую жизнь. Но я улыбнулся. Пожал ему руку.
— Присаживайтесь, Вадим Аркадьевич. Сейчас посмотрим, что у вас болит.
Он сел в кресло, устроился удобно, откинул голову. Я включил лампу, надел маску, перчатки. Взял зеркальце и зонд.
— Откройте рот, пожалуйста.
Рот у него был в плачевном состоянии: кариес на половине зубов, старые пломбы раскрошились, дёсны воспалённые, кровоточат. Пародонтит, зубной камень, разрушенные коронки. Типичная картина человека, который не следит за здоровьем, пока не припечёт. Который привык, что всё можно решить деньгами и связями.
— Ну что, доктор? — спросил он, когда я закончил осмотр.
Я снял маску, посмотрел на него серьёзно.
— Честно говоря, плохо дело. Запущено сильно. Просто пломбами тут не обойтись. Зубы слабые, корни оголены, дёсны в ужасном состоянии. Если хотите качественное решение, нужно полное протезирование. Удалим нервы из проблемных зубов, укрепим каналы, поставим коронки. Металлокерамика на золотом сплаве. Это дорого, но навсегда. Улыбка, как у заграничного актёра.
Глаза его загорелись.
— Золото? Керамика? Это как у иностранцев.
Я кивнул.
— Немецкая технология. У нас в ведомственной поликлинике есть доступ к импортным материалам. Будете улыбаться — и никто не отличит от настоящих. Белые, ровные, крепкие.
Он облизнул губы. Статус. Престиж. Возможность сверкать идеальной улыбкой на банкетах, показывать, что он не просто прокурор, а человек с доступом к лучшему.
— Делай, доктор. Денег не жалко. Только чтоб мне больно не было. Я боль не переношу.
Я едва сдержал усмешку. Боль не переносит. Человек, который причинил столько боли другим, сам боится укола.
— Не переживайте, Вадим Аркадьевич. У меня пациенты даже не чувствуют, когда я работаю. Всё будет безболезненно. Обещаю.
Мы начали в тот же день. Я объяснил, что процедура займёт несколько визитов: сначала удалим нервы, обработаем каналы, поставим временные коронки. Через неделю, когда всё заживёт, установим постоянные.
Рудин согласился на всё. Он доверился мне полностью. Почему бы и нет? Я же врач. Человек, который дал клятву не навредить.
Я сделал ему укол анестезии. Несколько уколов в десну. Он дёрнулся от первого, но я держал его голову крепко.
— Потерпите, сейчас онемеет.
Через минуту его щека потеряла чувствительность. Он попробовал языком, удивился.
— Правда, не чувствую. Ты мастер, доктор.
Я включил бормашину. Высокий жужжащий звук заполнил кабинет. Начал работать. Вскрывал зубы один за другим, удалял поражённую ткань, добирался до пульпы. Рудин лежал смирно, доверчиво. Иногда мычал что-то, но не от боли, а просто от дискомфорта.
Я работал методично, профессионально. Как и всегда. Но когда дошёл до закладки девитализирующей пасты, я открыл нестандартный препарат из шкафа. Достал свой флакон — тот самый, с серой пастой. Взял крошечную порцию на кончик зонда. Этого хватит, чтобы убить нерв. И начать убивать кость.
За каждый зуб — одна её слеза, думал я, закладывая пасту в первый канал. За каждую бессонную ночь, когда она боялась выходить из дома. Второй зуб — за каждый звонок с угрозами. Третий — за её дрожащие руки на клавишах рояля. Четвёртый — за то, что она умерла на холодном полу.
Рудин ничего не чувствовал. Анестезия работала. Он лежал с открытым ртом, беспомощный, полностью в моей власти. Я мог бы убить его сейчас. Одно движение скальпелем по сонной артерии — и всё закончится за минуту. Но это было бы слишком быстро. Слишком милосердно. Ему не положено милосердия.
Я работал полтора часа. Обработал восемь зубов. В каждый заложил отравленную пасту. Закрыл временными пломбами. Поставил временные коронки из пластика. Работа была безупречной. Любой эксперт не нашёл бы к ней претензий.
Когда я закончил, Рудин прополоскал рот, посмотрел в зеркало. Потрогал языком новые коронки.
— Даже не больно было. Золотые руки, доктор! Я же говорил!
Он встал, похлопал меня по плечу.
— Сколько должен?
Я назвал сумму. Не маленькую, но для него приемлемую. Он достал из кармана пиджака конверт, толстый, тугой.
— Держи. Там с запасом. Не пересчитывай, не обижай. Если что понадобится — обращайся. Я нужных людей не забываю.
Он ушёл довольный, насвистывая что-то себе под нос. Дверь закрылась за ним. Я остался один в кабинете. Снял маску, перчатки. Подошёл к раковине, включил воду. Начал мыть руки. Тёплая вода, мыло, щётка. Я тер руки до красноты, но ощущение грязи не уходило.
Потом посмотрел на них. На свои руки. Длинные пальцы хирурга. Руки, которые спасли сотни людей от боли. Руки, которым доверяли. А сегодня эти руки совершили убийство. Медленное, растянутое во времени, но убийство. Они больше не дрожали. Ни капли.
Я перешагнул черту, и теперь пути назад не было. Яд заложен. Процесс запущен. Остаётся только ждать.
Я выключил свет в кабинете, запер дверь, пошёл домой. По дороге выбросил конверт с деньгами в урну, не развернув. Мне не нужны были его деньги. Мне нужна была его смерть.
Через неделю Рудин пришёл на установку постоянных коронок. Я уже подготовил их: металлокерамика на золотом сплаве, работа ювелирная. Белые, ровные, блестящие. Они действительно выглядели идеально. Произведение искусства стоматологического мастерства. Гробница, в которой я запечатал яд.
Процедура цементировки прошла быстро. Я наносил специальный сверхпрочный цемент на внутреннюю поверхность каждой коронки, надевал её на обточенный зуб, плотно прижимал. Рудин сидел терпеливо, даже с каким-то предвкушением.
Когда я закончил, протёр ему зеркало.
— Посмотрите.
Он взял зеркало, улыбнулся своему отражению. Лицо его расплылось в восторге.
— Чёрт возьми, доктор! Это же как в заграничном кино. Белоснежная улыбка!
Он провёл языком по гладкой керамике, щёлкнул зубами, проверяя.
— Крепко сидят.
— Навсегда, Вадим Аркадьевич. Снять их можно будет только вместе с зубами.
Он расплатился щедро. Снова конверт, снова больше, чем нужно.
— Ты волшебник, Белоусов. Если кому из моих людей понадобится — я их к тебе направлю. Мастер своего дела.
Он пожал мне руку крепко, по-мужски, и ушёл. Счастливый. Обновлённый. Не зная, что носит в себе смерть.
А через месяц я узнал, что он окончательно переехал в нашу квартиру. Случайно услышал разговор в аптеке, когда заходил к Ларину. Две женщины обсуждали новых жильцов на Каменноостровском:
— Прокурор с семьёй въехал, говорили они. Дочка музыкой занимается, красавица. Рояль у них теперь стоит, слышно, как играет.
Я стоял за стеллажом и слушал. Рояль. Тот самый рояль, за которым сидела мама. Теперь на нём играет дочь Рудина. В комнатах, где мы жили, где пахло полированным деревом и старыми книгами, теперь живут они. Спят на наших кроватях, едят за нашим столом, смотрят в наши окна.
Он получил всё. Квартиру, статус, новую улыбку. А я потерял всё. Боль пронзила меня так остро, что я прислонился к стене, чтобы не упасть. Но сразу за болью пришло холодное утешение: не навсегда, Вадим Аркадьевич. Не навсегда ты будешь наслаждаться тем, что украл. Счёт уже открыт. И скоро придёт время платить.
Месяц прошёл в тишине. Я ждал. Каждое утро просыпался с мыслью: началось ли? Ходил на работу, принимал пациентов, улыбался, разговаривал, но внутри был только холод и ожидание. Ночами не спал. Лежал в своей коммунальной комнате, слушал храп соседа за стеной и представлял, что происходит в теле Рудина. Как яд медленно просачивается через микроскопические поры в цементе, проникает в дентин, добирается до кости. Как начинается некроз. Клетка за клеткой. Молекула за молекулой.
Первые симптомы появились через пять недель. Я узнал об этом случайно. В поликлинике лечилась жена одного из помощников Рудина. Она рассказывала медсестре в коридоре, а я проходил мимо:
— Вадим Аркадьевич какой-то не такой стал. Жалуется на странный привкус во рту. Металлический. Говорит, как будто монету рассасываешь. К врачам ходил, анализы сдавал — ничего не нашли.
Металлический привкус. Первый признак. Яд работает. Я почувствовал, как сердце забилось быстрее. Началось.
Потом появился запах. Я не видел Рудина, но слухи ходили. Люди говорили: на работе в прокуратуре начали замечать, что от заместителя прокурора пахнет чем-то неприятным. Не сильно, но заметно. Он полоскал рот после каждого приёма пищи, жевал импортную жвачку, которую доставали через знакомых. Не помогало. Запах не уходил. Лёгкий, сладковатый, странный. Как будто что-то портится внутри.
Жена заметила первой. Нина Павловна деликатно намекнула ему однажды вечером:
— Вадим, милый, может, тебе к гастроэнтерологу сходить? У тебя изо рта немного пахнет.
Он взорвался:
— Что за чушь? Я чищу зубы два раза в день. Это новые коронки, притираются, наверное.
Но про себя забеспокоился. На работе стало хуже. Коллеги во время совещаний начали отворачиваться, когда он говорил. Секретарша морщилась, подавая ему бумаги. Один из следователей, смелый или глупый, напрямую спросил:
— Вадим Аркадьевич, вы не больны? Может, провериться надо?
Рудин отстранил его от дела и неделю не разговаривал. Он пошёл к другому стоматологу. Не ко мне — боялся признаться, что с работой что-то не так. Выбрал профессора из центральной клиники. Тот осмотрел его долго, тщательно. Постукивал по коронкам, делал рентген, качал головой.
— Всё идеально, Вадим Аркадьевич. Работа выше всяких похвал. Коронки сидят герметично, дёсны в норме, каналы запломбированы качественно. Это не зубы. Проверьте желудок, пищевод. Может, рефлюкс.
Рудин пошёл к гастроэнтерологу. Глотал зонд, делал анализы, рентген желудка. Всё чисто. Здоров, как бык. Но запах усиливался. Из лёгкого неудобства он превратился в проблему. Теперь это был тяжёлый, приторный, отчётливо гнилостный запах. Запах разложения.
Люди начали избегать Рудина. На банкетах, которые он так любил, его сажали в конец стола. В прокуратуре подчинённые старались не заходить в кабинет. Жена спала в другой комнате, ссылаясь на бессонницу. Дочь, семнадцатилетняя Ксения, перестала с ним разговаривать. Садилась за рояль, играла свои этюды и не поднимала глаз, когда он входил.
Рудин купил дорогой ополаскиватель для рта, импортную пасту, полоскал рот каждый час. Сосал мятные леденцы пачками. Курил больше обычного, думая, что табак перебьёт запах. Но ничего не помогало. Запах шёл не из полости рта. Он шёл из кости. Продукты распада мёртвой ткани просачивались через десневые карманы, через микроскопические щели, искали выход наружу.
Он начал терять вес. Не мог нормально есть — пища казалась безвкусной, с привкусом гнили. Спал плохо, потому что по ночам просыпался от ощущения, что задыхается от собственного дыхания. Смотрелся в зеркало и не понимал, что с ним происходит. Лицо серело, глаза ввалились, под ними появились тёмные круги.
Великий прокурор, человек, перед которым трепетали, превращался в изгоя. Люди отворачивались от него на улице. Коллеги находили причины не приходить на встречу. Друзья перестали звонить. Даже жена смотрела на него с плохо скрытой брезгливостью. Он стал изгоем. Совсем как когда-то моя мать — та, которую толкали на лестнице, которой плевали вслед, от которой шарахались прохожие. Круг замкнулся. Справедливость, которую не дал закон, свершилась руками медицины.
Я узнавал обо всём этом по крупицам. Слухи, разговоры, случайные упоминания. Собирал картину по частям, как мозаику. И каждая новая деталь приносила мне холодное удовлетворение. Не радость. Радости не было. Была только пустота, в которой тлела месть.
Скоро, Вадим Аркадьевич. Скоро ты поймёшь, что это только начало. Самое страшное ещё впереди.
Боль пришла на третий месяц. Тупая, ноющая, где-то в глубине челюсти. Не острая зубная боль, которую можно заглушить таблеткой. Это была боль другого рода — глубинная, костная, как будто челюсть сжимают в тисках изнутри. Рудин начал принимать анальгин горстями. Потом перешёл на баралгин, который доставали через знакомых врачей. Помогало на час, на два, потом боль возвращалась с новой силой.
Он перестал спать. Лежал по ночам, смотрел в потолок и чувствовал, как боль пульсирует в такт сердцебиению. Днём ходил на работу, но больше не мог сосредоточиться. Подписывал бумаги машинально, на совещаниях сидел молча, держась за челюсть. Коллеги перешёптывались за его спиной: «Худеет-то как? Совсем серый стал. Наверное, рак».
Лицо его действительно изменилось. Кожа приобрела землистый оттенок, щёки ввалились, глаза запали глубоко. Он потерял восемь килограммов за месяц. Костюмы висели мешком. Жена предлагала вызвать врача на дом, но он отказывался:
— Сам справлюсь. Это просто нервы. Переработка.
Катастрофа случилась утром в конце июня. Рудин встал, пошёл в ванную, начал чистить зубы. Почувствовал странную подвижность во рту. Одна из коронок качнулась под щёткой. Он замер, осторожно потрогал её языком. Она шаталась. Он наклонился к зеркалу, открыл рот, смотрелся. И увидел: десна вокруг коронки почернела. Не просто воспалилась, а именно почернела, как обугленное дерево. От неё исходил тот самый запах, который преследовал его месяцами. Только теперь он был концентрированным, удушающим. Запах мёртвой плоти.
Рудин дотронулся до десны пальцем. Под давлением из-под коронки выступила густая желтоватая жидкость — гной.
— Господи! — закричал он. Громко, панически, как кричат люди, увидевшие что-то невыносимое.
Жена вбежала в ванную, испугалась.
— Вадим, что случилось?
Он не мог говорить. Просто показывал на зеркало, на свой рот, на чёрную десну.
— Одевайся! Сейчас же к врачу!
Он приехал ко мне без записи. Ворвался в кабинет, когда я принимал другого пациента.
— Извините, — сказал я. — Белоусов! Срочно! У меня что-то не так!
Я попросил пациента подождать в коридоре, закрыл дверь.
— Садитесь, Вадим Аркадьевич. Покажите.
Рудин сел в кресло, открыл рот. Я наклонил лампу, взял зеркальце, зонд. Осмотрел. Картина была именно такой, какой я ожидал: остеонекроз в полном развитии. Некротизированная десна, подвижность коронки, свищевой ход, из которого сочился гной. Процесс зашёл глубоко. Кость разрушалась.
Я видел это на рентгене, который сделал прямо в кабинете: очаги просветления в челюсти, секвестры мёртвой ткани.
— Сними это! — хрипел Рудин, хватая меня за рукав халата. — Сними эти проклятые коронки! Что-то пошло не так! Исправь!
Я отстранил его руку мягко, но твёрдо.
— Вадим Аркадьевич, это серьёзнее, чем вы думаете. Это не коронки. Это остеомиелит челюсти. Воспаление костной ткани с некрозом. Нужна срочная госпитализация. Операция. Здесь я ничем не помогу.
— Операция? — лицо его исказилось от ужаса. — Какая операция? Ты же врач! Лечи!
Я развёл руками.
— Это хирургия. Челюстно-лицевая. Нужно удалять поражённые участки кости, иначе процесс пойдёт дальше. Сепсис, заражение крови. Летальный исход. Я вызову скорую, вас отвезут в больницу. Там специалисты.
Рудин смотрел на меня остекленевшими глазами. Великий прокурор, человек власти, превратился в запуганного пациента, который не понимает, что с ним происходит. Он кивнул беспомощно.
— Хорошо. Делай, что надо. Только помоги.
Скорая увезла его в челюстно-лицевое отделение городской больницы. Я позвонил туда через день, представился коллегой, узнал о состоянии. Диагноз подтвердился: хронический остеомиелит нижней челюсти с обширными очагами некроза. Этиология неясна. Назначены операции по удалению секвестров, санация гнойных очагов, антибиотики широкого спектра.
Операций было три. Каждый раз хирурги удаляли фрагменты мёртвой кости, вычищали гной, дренировали полость. Лицо Рудина начало деформироваться. Левая сторона челюсти провалилась, кожа над ней стала бугристой, покрылась шрамами от разрезов. Он больше не мог говорить внятно. Ел через трубку. Смотрел на себя в зеркало и не узнавал.
После второй операции начался бред. Температура подскочила до сорока, антибиотики не справлялись. Рудин метался на больничной койке, кричал что-то несвязное. Медсёстры фиксировали его ремнями, чтобы не сорвал капельницы. В бреду он выкрикивал обрывки слов:
— Белоусов! Квартира! Старуха! Паркет! Не надо!
Нина Павловна сидела рядом, держала его за руку и плакала. А потом, когда очередной приступ закончился и муж забылся тяжёлым сном, она вышла в коридор и спросила у дежурной медсестры:
— Кто его лечил? Кто ставил коронки?
Медсестра посмотрела в карте.
— Белоусов Глеб Михайлович. Ведомственная поликлиника.
Нина вернулась домой, нашла старые газеты. Полистала объявления о смерти. Нашла: Белоусова Вера Константиновна, преподаватель музыкального училища. Умерла в декабре 1980 года. Адрес — Каменноостровский проспект. Та самая квартира.
Она вспомнила, как муж рассказывал о переселении: аварийный дом, комиссия, старуха, которая умерла прямо во время выселения. От инфаркта. Бывает. Вадим тогда говорил, что это к лучшему — освободилась быстрее, меньше проблем.
Нина сидела на кухне той квартиры, за которую умерла чужая женщина, и понимала: это не болезнь. Это месть. Сын убил отца своего ребёнка руками врача. Медленно, методично, безнаказанно. И доказать ничего нельзя.
Она не пошла в милицию. Не написала заявление. Просто сидела и плакала. Потому что знала: они заслужили это. Муж заслужил. Она — за то, что молчала, когда надо было остановить.
Сепсис начался на третьей неделе госпитализации. Инфекция распространилась из очага в челюсти по кровотоку. Температура не спадала, давление падало, почки начали отказывать. Антибиотики последнего поколения не работали. Организм больше не боролся. Он сдался.
Рудин умер рано утром 23 июля 1981 года. Причина смерти в медицинской карте — септический шок на фоне хронического остеомиелита челюсти. Осложнение после стоматологического вмешательства.
Через две недели после того, как я заложил яд в его зубы, его не стало. Месть свершилась. Справедливость восторжествовала. Убийца моей матери заплатил той же монетой. Но почему же внутри меня была только пустота?
Расследование было формальным. Комиссия из трёх врачей изучила медицинскую карту Рудина, просмотрела рентгеновские снимки, опросила хирургов, которые его оперировали. Заключение: смерть наступила в результате септического шока на фоне хронического остеомиелита челюсти. Редкое, но известное осложнение стоматологического лечения. Врачебной ошибки не выявлено. Лечение проведено в соответствии с протоколами. Несчастный случай.
Меня вызвали на допрос в прокуратуру — ту самую, где работал Рудин. Я сидел в кабинете его бывшего заместителя, отвечал на вопросы спокойно, подробно. Показывал медицинскую документацию, объяснял каждый этап лечения. Рентгеновские снимки до и после процедуры. Расписки о согласии на лечение, подписанные самим Рудиным. Всё было идеально. Никаких зацепок.
Следователь, молодой лейтенант с усталым лицом, листал бумаги и качал головой.
— Понимаете, доктор, случай громкий. Заместитель прокурора умер. Нужно разобраться. Но тут всё чисто. Вы действовали по стандартам. Просто не повезло пациенту. Бывает.
Я кивнул.
— Бывает.
Он закрыл папку.
— Вы свободны. Если что-то вспомните — дайте знать.
Я вышел из прокуратуры, спустился по ступеням, по которым когда-то поднимался Рудин. Свободен. Никто не догадался. Никто не заподозрил. Идеальное убийство.
Но руки начали дрожать на следующий день. Я пришёл на работу, надел халат, сел в кабинете. Первый пациент — женщина средних лет, кариес, простая пломба. Я взял бормашину, поднёс к зубу. Рука дрогнула. Я попытался снова. Дрожь усилилась. Наконечник соскользнул, задел десну, пациентка вскрикнула.
— Простите, я устал. Сейчас всё будет хорошо.
Но не было хорошо. Руки не слушались. Они тряслись, как у алкоголика после запоя. Я не мог держать инструмент ровно. Не мог сосредоточиться. Перед глазами всё время стояло лицо Рудина. Его чёрные дёсны. Его крики. Его агония.
Пациенты начали замечать.
— Доктор, вы себя плохо чувствуете? Может, отдохнуть?
Борис Львович вызвал меня к себе.
— Глеб, что с тобой? Ты болен? Ответь честно.
Я сказал честно:
— Я больше не могу.
Написал заявление об уходе в тот же день. Борис пытался удержать.
— Ты лучший специалист отделения. Возьми отпуск, восстанови силы, вернёшься.
Я покачал головой.
— Не вернусь. Больше никогда.
Первую неделю после увольнения я просто сидел в коммунальной комнате и смотрел в стену. Потом купил бутылку водки. Выпил до дна. Стало легче. На время. Боль притупилась, лица перестали стоять перед глазами. Я купил вторую бутылку. Третью. Процесс пошёл. Соседи сторонились меня. Бывший врач превратился в пьяницу. История заурядная для коммуналок.
Я не шумел, не буянил. Просто пил, молчал и медленно умирал внутри.
Роза Соломоновна приходила иногда. Стучала в дверь, заходила с кастрюлькой супа, с пирожками.
— Глебушка, поешь. Ты же совсем худой.
Я не ел. Она оставляла еду на столе, садилась рядом, вздыхала.
— Зачем ты себя так? Она ушла. Но жизнь-то продолжается.
Я смотрел на неё пустыми глазами.
— Какая жизнь, Роза Соломоновна? Я мёртвый. Просто тело ещё не понимает.
Однажды она рассказала новость:
— Ты знаешь, Глебушка, Рудины из той квартиры съехали. Нина Павловна с дочкой. Не смогли там жить. Говорят, дочка по ночам слышала рояль — играет сам по себе. А Нина всё плакала. Совесть заела, наверное. Переехали в другой район. А квартиру вернули государству.
Я поднял голову.
— Квартира пустует?
Роза кивнула.
— Пустует. Никто не хочет въезжать. Слухи ходят, что там неспокойно. Проклятое место. Два человека умерли: твоя мама и Рудин. Кто туда пойдёт?
Я усмехнулся горько.
— Проклятая. Правильно говорят. Квартира, за которую умерла мама. Квартира, за которую я убил человека. Теперь она пустует. Никому не нужна.
Мама не вернулась. Рудин мёртв. А я сижу в коммуналке и пью, потому что больше ничего не умею. Месть свершилась. Справедливость восторжествовала. Но победы нет. Есть только пустота. Чёрная, холодная, бесконечная.
Сегодня утром я вышел на улицу. Зима снова. Такая же, как тогда, когда умерла мама. Я дошёл до набережной Невы, встал у парапета, смотрел на серую воду. Руки мои лежали на холодном камне. Я поднял их, посмотрел. Длинные пальцы хирурга. Руки, которые когда-то называли золотыми. Эти руки вылечили сотни людей. Спасли от боли, вернули улыбки, подарили надежду. Дети, старики, молодые — все приходили ко мне и уходили благодарные. Я гордился своими руками, своим мастерством, своим призванием.
Теперь эти руки дрожат. Они не могут держать инструмент. Не могут лечить. Они могут только держать стакан с водкой и вытирать слёзы, которые всё равно не приходят.
Вчера я видел объявление на доске у поликлиники: «Требуется стоматолог в районную поликлинику. Хорошая зарплата, соцпакет, перспективы». Я стоял перед этим листком минут десять. Читал и перечитывал. Думал: а может, попробовать? Может, руки перестанут дрожать? Может, я смогу снова стать врачом? Потом пошёл дальше. Потому что знал: руки мои больше никого не вылечат. Они умеют только одно — убивать золотыми зубами. Превращать лекарство в яд. Использовать знания не для спасения, а для уничтожения.
Клятву Гиппократа не вернёшь, как не вернёшь мать. Я дал её когда-то, стоя перед всем курсом, с гордостью и верой: «Не навреди. Посвяти жизнь служению людям. Будь достоин звания врача». Я нарушил эту клятву. Растоптал её. Превратил в пустой звук.
Я отомстил за маму. Наказал убийцу, которого не наказал закон. Восстановил справедливость, которую не восстановила система. Но цена этой мести — я сам. Моя профессия. Моя душа. Моя возможность жить дальше как человек.
И знаете, что самое страшное? Если бы мне сейчас предложили вернуться в тот день, когда я принимал решение. Если бы дали выбрать заново — остаться врачом или стать мстителем — я бы выбрал то же самое. Потому что некоторые раны не лечатся. Они не затягиваются временем. Не исчезают под слоем новых воспоминаний. Они гниют внутри, превращаются в яд, и этот яд должен найти выход. Или он убьёт тебя самого.
Я выпустил яд наружу. Направил его в того, кто заслужил. А теперь живу с последствиями. С руками, которые больше не лечат. С совестью, которая молчит, потому что давно умерла. С пустотой, которая не заполнится никогда.
Мама простила бы меня? Не знаю. Она говорила: «не надо». Может, она видела, во что я превращусь. Может, хотела уберечь меня от этого пути. Но я не послушался. Выбрал месть вместо прощения. Ненависть вместо памяти. Убийство вместо жизни.
Теперь я сижу в коммуналке на Васильевском и жду. Чего? Не знаю. Может, смерти. Может, забвения. Может, просто конца этой боли, которая не уходит ни с водкой, ни без неё.
«Золотая улыбка» — так я назвал свой план. Золотые зубы, которые стали могилой для Рудина. Красивое название для страшного дела. А теперь эта улыбка преследует меня. Я вижу её каждую ночь: белоснежная керамика, блестящее золото. И под ними — гниющая плоть. Смерть, упакованная в красивую обёртку.
Именно это я и сделал со своей жизнью. Упаковал смерть в красивую обёртку мести. И теперь ношу её в себе. До конца. Который, надеюсь, наступит скоро