Часть 2: Слово, обращённое в плоть
Венецианская ночь поглотила Софью, как тёплая, солёная, но опасная вода. Карнавал бушевал вокруг, но внутри неё была тишина, натянутая, как струна. Она крепче сжала бархатный футляр с маской, спрятанный под плащом. Голос Изабеллы, эхо в её сознании, теперь стал компасом: «Мост Старых Лавочников… человек, который поёт старые песни».
Пробраться через толпу на Риальто было подвигом. Мост кишел масками. Каждый поворот головы, каждый блеск глаза в прорези volto заставлял её вздрагивать. «Берегись Того-Кто-Под-Маской». Что это значит? Полиция? Дух? Или сам синьор Альвизе, чьи намерения теперь казались мутными? Он хотел освободить душу или… заполучить её секрет?
Мост Старых Лавочников, Понте делле Тетте, был чуть в стороне от главного маршрута, в районе Сан-Кассиано. Когда-то здесь жили куртизанки, демонстрировавшие своё товар с балконов. Теперь тут царила более мрачная, будничная атмосфера. И среди рёва карнавала отсюда доносилась музыка. Не весёлая тарантелла, а медленная, грустная баркарола на венецианском диалекте. Голос был мужским, старческим, потрёпанным, но чистым.
Софья пробилась к источнику звука. На небольшой площадке у воды, прислонившись к стене, сидел старик. На нём была простая, поношенная маска Баута и чёрный плащ. Перед ним лежала открытая скрипичная футляра, куда прохожие бросали монеты. Он играл на маленькой укулеле, и его пальцы, кривые от артрита, двигались с удивительной нежностью.
Она дождалась окончания песни. Толпа немного рассеялась.
— Простите, — тихо сказала Софья по-итальянски. — Вы знаете много старых песен. Может, знаете историю одной из них? Историю про маэстро Лоренцо?
Пальцы старика на грифе замерли. Невидимый взгляд из-под длинного носа Бауты уставился на неё.
— Лоренцо? — голос был скрипучим, как несмазанная дверь. — Много Лоренцо было в Венеции. И много историй.
— Того, которого изгнали. В сороковых годах… восемнадцатого века.
Старик медленно покачал головой.
— Слишком давно. Пыль. Но… — он наклонился вперёд, и Софье почудился запах старой бумаги и ладана. — Есть одна песня. Её не поют на карнавалах. Её шепчут. «Канцона дель Силенцио» — Песня Молчания. Говорят, её написал один музыкант для дамы, которая… перестала говорить. Навсегда.
Лёд тронулся.
— Вы можете её спеть? — попросила Софья.
— Зачем тебе? — голос старика стал осторожным. — Ты не из любопытных туристов. На тебе… пахнет другим временем.
Софья не знала, что ответить. Она достала футляр и на секунду приоткрыла его, чтобы старик увидел край маски с серебряным кружевом. Он резко отпрянул, словно его коснулись раскалённым железом.
— Santo cielo… Откуда у тебя это?!
— Мне нужно найти потомка Лоренцо. Сегодня ночью. Это важно. Жизненно важно.
Старик долго молчал, будто совещался с духами канала позади себя.
— Лоренцо не имел законных детей. Но слухи… всегда есть слухи. Говорили, его служанка, простая девушка из Джудекки, родила мальчика в год его изгнания. Фамилию ему дали по крёстному — Моро. Семья Моро. Жили они в районе Каннареджо. Но это было давно. Войны, эпидемии, переселения… Кто знает, где теперь их искать.
Моро. Чёрный. Ирония судьбы — фамилия, означающая цвет траура, для ребёнка, рождённого от тайны и молчания. Это была ниточка.
— Спасибо, — сказала Софья и сунула руку в карман, чтобы достать купюру.
— Не надо, — отмахнулся старик. — Лучше… будь осторожна. Ты носишь с собой не просто вещь. Ты носишь тишину. А за тишиной всегда идёт кто-то, кто её охраняет. Он ходит в маске Дожа. Но под ней… там нет лица.
Прежде чем она успела что-то спросить, старик собрал свой укулеле, кивнул и растворился в боковой улочке, словно его и не было.
Софья повернулась и попала в плотный круг маскарадной толпы. Её понесли, как щепку. И тут она увидела Его. В нескольких метрах, возвышаясь над толпой, стояла фигура в величественных одеждах Дожа Венеции — алые робы, горностаевая мантия, корно-дукале, рогатая шапка власти. И золотая маска, неподвижная, без эмоций, с прорезями для глаз, черными как смола. Фигура не двигалась, просто стояла, и толпа, смеясь, обтекала её. Но Софья почувствовала, как её охватывает парализующий холод. Это был не просто костюм. Это была инертная, тяжелая масса, враждебная самой жизни. Взгляд из-под маски был устремлён прямо на неё.
Тот-Кто-Под-Маской.
Она рванулась прочь, отчаянно расталкивая людей, не обращая внимания на возмущенные крики. Она бежала без оглядки, пока не вынырнула на относительно пустынную набережную Фондамента Нуове, откуда открывался вид на тёмные воды лагуны и остров Сан-Микеле, город мёртвых. Сердце колотилось как бешеное. Нужно думать. Район Каннареджо. Семья Моро. Как искать одного человека в ночном городе-маскараде?
Она вспомнила про жемчужину. Ту, что появилась у сердца. «Слово, обращённое в плоть». Она нашла укромную арку, скрытую тенью, и достала маску. Жемчужина, круглая и тёплая, будто живая, пульсировала слабым светом. Софья закрыла глаза, прижала подушечку пальца к ней и… позволила образу Изабеллы вернуться.
И снова — наложение реальностей. Современные фасады поплыли, стали прозрачными, и сквозь них проступили старые дома, менее высокие, более тёмные. Она увидела не карту, а… чувство. Тягу. Как нить, протянутую через время. Маска в её руках дрогнула и чуть повернулась, словно стрелка компаса. Жемчужина светилась ярче, указывая направление — вглубь Каннареджо, подальше от туристических троп.
Она шла, ведомая этим странным внутренним компасом. Улицы сужались, фонари становились реже. Карнавал гремел где-то позади, а здесь царила почти готическая тишина, нарушаемая лишь плеском воды в каналах-каналах. Она вышла на небольшую площадь, кампо, с колодцем посередине. На одной из стен, под выцветшей фреской с Мадонной, она увидела вывеску: «Архивно-нотариальная контора. Моро и Ч.». Сердце ёкнуло. Контора была закрыта, но на втором этаже того же здания горел свет.
Софья решилась постучать в дверь жилого входа. Долго никто не отвечал. Она уже хотела уйти, когда дверь со скрипом приоткрылась. На пороге стоял молодой человек, лет тридцати, в очках, с рассеянным, усталым видом. Он не был в карнавальном костюме, на нём были поношенные джинсы и тёплая рубашка.
— Si? — спросил он без особого энтузиазма.
— Простите за беспокойство, — начала Софья, подбирая слова. — Вы… из семьи Моро? Я ищу потомка человека по имени Лоренцо, музыканта. Это касается… семейной истории. Очень старой.
Молодой человек нахмурился.
— Лоренцо? Это семейная легенда. Далекий предок, бабушка говорила, какой-то незаконнорожденный музыкант. Но это всё сказки. А вы кто? Коллекционер? Журналист?
— Я… реставратор. — Она снова показала футляр. — Я работала с одним артефактом. И узнала историю. Историю, которую нужно завершить. Для покоя одной души.
Он смотрел на неё с недоверием, но любопытство взяло верх. Он впустил её в небольшую, заваленную книгами и бумагами квартиру.
— Я — Марко Моро. Работаю здесь же, в конторе. Архивариус. Все эти семейные байки… они никому не нужны.
— А музыка? — вдруг спросила Софья. — В вашей семье есть музыка?
Марко вздохнул. — Моя сестра. Она поёт. В церковном хоре. А я… я просто люблю старые ноты. Иногда разбираю. Почему?
Софья не ответила. Она открыла футляр и вынула маску. В тусклом свете лампы она засияла таинственным светом. Марко замер, его глаза расширились.
— Dio mio… Это же…
— «Маска Молчания». Изабеллы Дандоло.
Марко отшатнулся, как будто от пламени. — Вы… вы шутите? Это… это кощунство! Её же уничтожили!
— Нет. Её сохранили. И в ней сохранилась её тоска. И её… просьба. — Софья нашла в себе смелость. — Изабелла и Лоренцо любили друг друга. У них был ребёнок. Ваш предок. Её заставили замолчать навеки. Но она оставила… слово. Для него. Для потомка.
Она показала на большую жемчужину. — Это не просто жемчуг. Это её последнее, несказанное слово, обращённое в материю. Она просит передать его вам.
Марко был бледен как полотно. Он смотрел то на маску, то на Софью.
— Как… как это передать?
В этот момент свет в комнате померк. Не погас, а словно втянулся, сгустился. За окном, в тёмном проёме переулка, встала массивная, неподвижная фигура в алых одеждах и золотой маске Дожа. Он просто стоял там, не двигаясь, заполняя собой всё пространство ужасом.
Тот-Кто-Под-Маской нашёл их.
— Закройте окно! Шторы! — крикнула Софья. Марко, онемев от страха, повиновался. Но чувство присутствия не исчезло. Оно просачивалось сквозь стены.
— Он стережёт тишину, — прошептала Софья. — Он не даст слову быть произнесённым. Нам нужно сделать это сейчас.
— Что сделать?! — голос Марко сорвался на фальцет.
— Примите слово. Прикоснитесь к жемчужине. И… позвольте ей быть услышанной.
Дрожащей рукой Марко протянул палец. Софья поднесла маску. В тот момент, когда его кожа коснулась жемчужины, комната наполнилась светом. Не электрическим, а холодным, лунным, исходящим от маски. Золотая маска Дожа за окном будто отшатнулась.
И зазвучала музыка. Не снаружи, а внутри комнаты, внутри их голов. Тот самый менуэт, который играли в палаццо Альвизе, но теперь — живой, страстный, полный тоски и любви. И голос. Голос Изабеллы, но теперь не шёпот, а ясный, звонкий, молодой:
«Лоренцо… мой маэстро… моя любовь. Прости, что молчала. Прости, что не крикнула вслед твоему кораблю. Наш сын жив. Он — твоя песня, продолжившаяся без тебя. Моё молчание было не сдачей. Оно было колыбельной для него. Я люблю тебя. До конца всех карнавалов и за их пределы. Это — моё последнее слово. Пусть оно звучит».
Жемчужина у сердца маски треснула. Не с разрушительным звуком, а с нежным, как раскрывающийся бутон. Из неё вырвался свет, который принял форму — призрачный, едва видимый силуэт женщины в платье XVIII века. Она на миг обернулась к ним, и Софья увидела лицо — не маску, а настоящее, прекрасное, печальное и, наконец, умиротворённое лицо. Изабелла улыбнулась. Затем силуэт растворился в сиянии, которое поднялось к потолку и исчезло.
Маска в руках Софьи стала просто маской. Красивой, старой, но… пустой. Жемчужные слезы потускнели, превратившись в обычные бусины.
А за окном… никого не было. Только туман над каналом.
Марко сидел на стуле, по щеке его катилась слеза.
— Я… я слышал, — прошептал он. — Я чувствовал. Как будто… камень с души свалился. Не с моей. С чьей-то очень старой.
Они молча сидели в тишине, которая теперь была не гнетущей, а мирной. Карнавал за стенами бушевал, но здесь его шум казался далёким и неважным.
Утром Софья вернула маску синьору Альвизе. Он взял её с благоговейным трепетом.
— Она… ушла? — спросил он.
— Да. Её слово было произнесено. Лев заговорил, — сказала Софья, думая о льве Святого Марка и о храбрости, которая, наконец, была проявлена.
Она уезжала из Венеции, когда город, уставший от бессонной ночи, отмывался от конфетти. В руках у неё была визитка Марко Моро и приглашение на концерт его сестры. А в памяти — образ последнего кораблика, уплывающего в венецианскую ночь. Не кораблика из бумаги, а души, нашедшей, наконец, свой путь сквозь тишину.
Карнавал закончился. Маски были сложены в коробки. Но одна история, долгое время бывшая всего лишь шёпотом в серебряном кружеве, наконец обрела голос и уплыла в вечность, оставив после себя лишь лёгкий след, как от жемчужной слезы на бархате времени.