Дима старательно не смотрел матери в глаза. Крутил в руках чайную ложку, отводил взгляд в угол кухни — куда угодно, только не на неё.
— Понимаешь, мы со Светой подумали, что тебе одной в двушке тяжело. Коммуналка дорогая, убираться много, да и район шумный.
Галина Петровна молча смотрела на сына. Ему тридцать восемь, а он сидит перед ней, как мальчишка, который разбил вазу и теперь выкручивается.
— Мне шестьдесят три года, — спокойно сказала она. — Я пока в своём уме и сама решаю, где мне тяжело.
— Мам, ты не дослушала. У бабы Нюры, Светиной тётки, дом в деревне остался. Она же умерла в ноябре, помнишь?
— Помню. И что?
— Дом хороший, крепкий. Воздух свежий, тишина. Тебе там понравится.
Галина Петровна работала всю жизнь — сначала на заводе, потом в поликлинике гардеробщицей. Копила, откладывала. Квартиру двухкомнатную получила ещё при Союзе, потом приватизировала. Сына вырастила одна после того, как муж ушёл к молодой лаборантке. Димке тогда двенадцать было.
Теперь у него своя семья: жена Светлана, двое детей — Кирюша семи лет и Полинка четырёх. Живут в однушке, которую снимают. Вернее, жили — полгода назад переехали к ней, «временно помочь с внуками». Однушку стали сдавать.
— То есть вы хотите, чтобы я переехала в деревню, а вы остались в моей квартире? — медленно спросила она.
— Ну мам, не так грубо. Мы же не выгоняем тебя. Просто детям нужна отдельная комната, Кирюше уже в школу ходить. Ты же понимаешь.
Галина Петровна понимала. Понимала, что Светлана давно косится на её квартиру. Понимала, что если сейчас откажет — отношения испортятся окончательно. Понимала, что сын выбрал сторону жены.
— А что за деревня?
— Малинки. Сто километров от Москвы, электричка ходит. Мы тебя навещать будем, детей привозить на лето.
— На лето, значит. А зимой?
— И зимой тоже. Мам, ну правда, там хорошо. Света говорит, дом в нормальном состоянии, печка работает.
Света говорила много чего. Когда Галина Петровна приехала смотреть дом, она еле сдержала слёзы.
Крыша прохудилась в трёх местах. Крыльцо перекосилось так, что ступеньки разъехались в разные стороны. Забор повалился. Внутри пахло сыростью и мышами. Обои отклеивались лохмотьями, полы скрипели — казалось, провалишься.
— Это вы называете нормальным состоянием? — Галина Петровна повернулась к невестке, которая стояла в дверях, не решаясь зайти внутрь.
— Ну, немного запущено, конечно. — Светлана поморщилась. — Тётя Нюра последние годы болела, не следила. Но фундамент крепкий, стены толстые. Подремонтируете — будет конфетка.
— На какие деньги?
— Мам, мы поможем, — вступил Дима. — Не сразу, конечно, у нас сейчас туго, но постепенно.
Галина Петровна обошла участок. Двадцать соток заросшей бурьяном земли, старый сарай, покосившийся туалет. У соседей справа дом выглядел ещё хуже — слева вообще развалины. Деревня явно не процветала.
— А люди тут живут?
— Конечно. Вон, видишь, через три дома забор новый? Там Михалыч, фермер. У него хозяйство большое. И ещё несколько семей есть.
Галина Петровна вернулась в дом, села на пыльный стул. Дима и Светлана топтались в дверях.
— Значит, так, — сказала она. — Если соглашусь, квартира остаётся моей. Вы там живёте, но я хозяйка. Документы не переоформляем.
— Мам, ну как же... — начал Дима. — А если тебе операция понадобится? Уход? На что?
— На пенсию. И на то, что вы будете помогать, раз обещаете.
— Мы не можем просто так жить в чужой квартире, — подала голос Светлана. — А вдруг ты передумаешь?
— Не передумаю. Но и квартиру не отдам. Это мой единственный капитал.
Дима переглянулся с женой. Светлана еле заметно кивнула.
— Хорошо, мам. Как скажешь.
Переезд состоялся в начале марта. Галина Петровна упаковала вещи в старые чемоданы и коробки, погрузила в газель, которую нанял Дима, и поехала в новую жизнь.
— Звони, если что, — сказал сын, неловко обнимая мать у подъезда.
— Позвоню.
— Мы приедем на майские, — пообещала Светлана.
Галина Петровна кивнула. Не поверила ни на секунду.
Первую неделю она плакала. Не от жалости к себе — от злости. Злилась на сына, который вырос таким равнодушным. На себя, что согласилась на эту авантюру. На покойную бабу Нюру, которая довела дом до такого состояния.
Потом злость прошла. Осталась только работа.
Галина Петровна вымыла полы, отскребла стены, выкинула старую мебель. В соседнем селе нашлась бригада рабочих — за две недели они залатали крышу, перестелили крыльцо, поправили забор. Галина Петровна потратила почти все накопления — сорок тысяч, — но дом хотя бы перестал протекать.
Соседа Михалыча она встретила в конце марта, когда пыталась разобраться с колодцем. Вода шла мутная, с каким-то привкусом.
— Вы чего туда лезете, убьётесь же! — раздался голос сзади.
У калитки стоял крупный мужчина лет шестидесяти пяти в рабочей куртке и резиновых сапогах.
— А вы кто?
— Сосед. Михалыч. Через три дома живу.
— Галина Петровна.
— Очень приятно. Так вот, Галина Петровна, в колодец вам лезть не надо. Там глубоко, сыро, и вообще это мужская работа.
— А мужчин у меня нет. — Она развела руками. — Приходится самой.
— Давайте я гляну. Насос есть, откачаем, посмотрим, что там на дне.
Михалыч оказался вдовцом — жена умерла пять лет назад, дети взрослые, разъехались. Держал небольшую ферму: коровы, козы, куры. Продавал молоко и яйца в райцентре, летом — овощи.
— Вы из Москвы к нам? — спросил он, возясь с колодцем. — Дачница?
— Не дачница. Переехала насовсем.
— Серьёзно? И как вам?
— Пока не поняла.
Михалыч засмеялся.
— Это правильно. Деревня не сразу открывается. Надо пожить, притереться.
Воду почистили — на дне за годы без ухода набралось листьев и мусора. Михалыч отказался от денег, но согласился на чай.
— У вас тут, я смотрю, ремонт был, — он оглядывал кухню. — Сами?
— Рабочих нанимала. А внутри сама. Руки пока держат.
— Вижу. Только печку вам надо переложить. Эта старая, дымит, небось?
— Дымит.
— Есть у нас в Воронове печник хороший. Дорого берёт, но делает на совесть.
Дима позвонил через три недели.
— Мам, как ты там?
— Нормально. Обустраиваюсь.
— Мы хотели приехать, но Кирюша заболел. Сопли, кашель.
— Понятно.
Пауза.
— Мам, у нас небольшая проблема. Коммуналка пришла за февраль и март, там перерасчёт какой-то, вышло почти восемь тысяч. Можешь скинуть?
Галина Петровна сжала телефон.
— Дима, мы договаривались, что вы платите коммуналку сами.
— Ну да, но тут перерасчёт. Это же по старым счётчикам, ещё когда ты там жила.
— Я уехала в начале марта. Какой перерасчёт за март?
— Мам, ну я не знаю, мне квитанция пришла.
— У меня нет сейчас восьми тысяч. Всё на ремонт ушло.
Молчание.
— Ладно. Разберёмся.
Больше в этом месяце он не звонил.
Апрель выдался холодным, но солнечным. Галина Петровна начала разбирать огород. Земля была запущенная, заросшая, но чернозём под сорняками оказался жирный, плодородный.
— Хорошая у вас земля, — сказала соседка справа, баба Тоня, высунувшись из-за забора. — Нюрка, покойница, огородница была знатная. Помидоры у неё росли — во! — Показала руками размер футбольного мяча.
— Я в огороде не понимаю, — призналась Галина Петровна. — Всю жизнь в городе.
— Ничего, научитесь. Главное — навоз достать. У Михалыча возьмите, он продаёт.
Михалыч навоз не продал — подарил. Привёз на тракторе целую тележку.
— За воду не рассчитались ещё, — сказал он, когда Галина Петровна попыталась возразить.
— За какую воду? Вы мне колодец бесплатно почистили.
— Так я чай пил. Чай бесплатный? Вот и взаимозачёт.
Галина Петровна рассмеялась — впервые за месяц.
К маю она освоилась. Встала на учёт в местной поликлинике, оформила перевод пенсии, познакомилась с продавщицами в единственном сельском магазине. Научилась топить печь так, чтобы не дымила, починила протекающий кран. Посадила первые грядки — лук, укроп, редиску.
Дима приехал на девятое мая. Один.
— Света с детьми в Турцию улетела, — объяснил он. — Горящая путёвка.
— В Турцию. — Галина Петровна помолчала. — А три месяца назад у вас денег на коммуналку не было.
— Мам, это же путёвка. Со скидкой. Грех не взять.
— Понятно.
Дима походил по дому, поморщился.
— Тут у тебя как-то мрачно. И пахнет странно.
— Печкой пахнет. Это деревня, Дима.
— Я бы тут не смог жить.
— Тебе и не надо.
Сын пробыл два часа. Поел, выпил чай, посмотрел огород.
— Зачем тебе столько грядок? Ты же одна.
— Соленья буду делать на зиму.
— Какие соленья? В магазине всё есть.
— В магазине химия. А у меня будут свои.
У калитки он обернулся:
— Мам, если передумаешь — возвращайся. Мы тебе комнату выделим.
— Какую комнату? У вас двушка. Вернее, моя двушка.
— Ну, перегородку поставим.
— Спасибо, Дима. Я подумаю.
Оба знали, что не подумает.
Лето пролетело незаметно. Галина Петровна впервые за много лет чувствовала себя нужной. Огород требовал постоянного внимания — полить, прополоть, подвязать, собрать. Она научилась закатывать банки, делать варенье, сушить травы. Баба Тоня давала советы, Михалыч помогал с тяжёлой работой.
К августу они уже не стеснялись друг друга. Он приходил по вечерам, сидели на крыльце, разговаривали.
— Вы почему замуж больше не вышли? — спросил он однажды.
— Не сложилось. Димку растила, работала. Не до того было.
— А сейчас?
— Сейчас мне шестьдесят три.
— И что? Я на два года старше, и ничего, живой пока.
Галина Петровна посмотрела на него внимательно.
— Вы это к чему, Виктор Михайлович?
— К тому, что можно и вместе жить. Если захотите.
— Вместе — это как?
— Как захотите. Можно у меня, можно у вас. У меня, правда, просторнее.
— А я-то вам зачем?
Михалыч задумался.
— Не знаю. Нравитесь. Характер у вас правильный. Руки работящие. И вообще.
— «Вообще» — это серьёзный аргумент, — улыбнулась Галина Петровна.
К Михалычу она переехала в сентябре. Не потому что влюбилась — какая любовь в их возрасте. Просто поняла, что вдвоём легче. Да и одной в холодном доме зимовать не хотелось.
Дом у него оказался просторный — пять комнат, большая кухня, баня во дворе. Хозяйство: три коровы, десяток коз, куры. Земли — почти гектар.
— Раньше тут совхоз был, — рассказывал Михалыч. — После развала всё растащили, но я успел участок оформить. Теперь моя земля.
Свой дом Галина Петровна не бросила — законсервировала на зиму, закрыла ставни. Документы остались при ней.
— Мало ли что, — объяснила она. — Вдруг не сойдёмся характерами.
— Не сойдёмся — уйдёшь, — согласился он. — Но мы сойдёмся.
И ведь сошлись. Притёрлись сразу, будто всю жизнь вместе. Михалыч вставал в пять утра — доить коров, кормить скотину. Галина Петровна готовила завтрак, занималась домом. Вечером отдыхали.
— У тебя дети есть? — спросила она как-то.
— Двое. Сын в Питере, дочь в Казани.
— Приезжают?
— Редко. Летом иногда.
Галина Петровна кивнула. Значит, не она одна с такими детьми. Значит, это не она плохая мать — просто время такое.
Дима позвонил в октябре.
— Мам, ты где? Я к тебе приехал, а дом закрыт.
— У соседа живу. У Михалыча.
Пауза.
— В смысле — живёшь?
— В прямом. Вместе живём.
— Мам, ты что, с мужчиной сошлась?
— Дима, мне шестьдесят три года. Я живу с хорошим человеком.
— А соседи что скажут?
— Какие соседи? Тут деревня, всем всё равно.
Приехал разбираться — притащил с собой Светлану. Та смотрела на Галину Петровну как на сумасшедшую.
— Галина Петровна, вы же взрослая женщина, — начала невестка. — Как можно вот так, без штампа, жить с посторонним мужчиной?
— Он не посторонний. Он мой муж.
— Какой муж? Вы же не расписаны!
— Распишемся. Когда время будет.
— А если он вас обманет? Квартиру отберёт?
— Какую квартиру? У меня тут дом, а квартира в Москве — где вы живёте.
Светлана покраснела.
Михалыч вышел во двор, молча кивнул гостям, пошёл к сараю.
— Это он? — спросил Дима.
— Он.
— Старый какой-то.
— Ему шестьдесят пять. На два года старше меня.
— И чем занимается?
— Фермер. Молоко продаёт, яйца, овощи.
— Колхозник, короче, — фыркнула Светлана.
Галина Петровна посмотрела на невестку долгим взглядом.
— Света, лучше скажи, зачем приехали. Не просто же так.
Дима замялся.
— У нас проблемы. С квартирой.
История оказалась глупой до оторопи.
Дима со Светланой решили улучшить жилищные условия. Двушка — хорошо, но трёшка лучше. Нашли вариант в новостройке на окраине — дешевле, чем в центре, зато площадь больше.
— План был такой, — объяснял сын. — Продаём твою квартиру, добавляем деньги от сдачи нашей однушки, берём ипотеку на разницу. Получается трёшка в новом доме.
— А меня вы куда дели в этом плане?
— Ну, у тебя же дом в деревне. Ты же тут живёшь.
— Я тут живу. А документы на этот дом на кого оформлены?
Дима помолчал.
— На Свету. Это от её тётки наследство.
— Значит, у меня ничего. Ни квартиры, ни дома.
— Мам, ну какая разница, на кого оформлено. Семья же.
Галина Петровна встала.
— Семья — это когда думают обо всех. А вы думаете только о себе.
— Ты отказываешься помочь? — Светлана побледнела.
— Я не отказываюсь. Я говорю, что квартиру не продам.
— Но почему? Ты же тут живёшь!
— Затем, что это моё. Единственное, что у меня есть.
— Ты просто злишься, что мы тебя сюда отправили! — выпалила Светлана. — Мстишь!
Галина Петровна посмотрела на невестку, потом на сына.
— Дима, уйми свою жену. Или я сейчас скажу такое, что нам всем потом будет плохо.
Уехали в тот же вечер. Дима молчал, Светлана шипела про неблагодарность.
— Что случилось? — спросил Михалыч, выходя из сарая.
— Ничего особенного. Просто мои дети хотели меня ограбить.
Она рассказала всё. Про квартиру, про ипотеку, про план продажи. Михалыч слушал молча.
— И что будешь делать?
— Не знаю. Квартиру не отдам, это точно.
— Правильно.
— Но ведь он мой сын. Единственный.
— Сын, который хочет тебя обобрать, — это не сын. Это квартирант, который задолжал за аренду.
Галина Петровна невольно улыбнулась.
— Хорошо сказал.
— Я много чего могу сказать. Поживёшь со мной подольше — ещё услышишь.
Зиму пережили вместе. Галина Петровна научилась доить коз, делать творог, собирать яйца. Михалыч починил её дом — поменял трубы, утеплил стены. К весне тот выглядел почти как новый.
— Зачем возишься? — спрашивала она. — Мы же тут не живём.
— Мало ли что. Дом должен быть в порядке.
Про свой участок Михалыч тоже рассказывал. Оформлен ещё в девяностые, когда землю раздавали почти бесплатно. А теперь, после того как рядом построили коттеджный посёлок и провели нормальную дорогу, земля выросла в цене в десятки раз.
— Риелторы звонят постоянно, — жаловался он. — Предлагают продать.
— И сколько?
— Последний раз восемнадцать миллионов предлагали.
Галина Петровна охнула.
— Но я не продаю, — продолжил Михалыч. — Куда мне потом?
— Так это же огромные деньги.
— Деньги — бумажки. А земля — это земля. Её больше не делают.
В январе позвонила Светлана. Галина Петровна удивилась — невестка никогда раньше сама не звонила.
— Галина Петровна, нам надо встретиться.
— Зачем?
— Поговорить. Это важно.
— Говори по телефону.
— Это не телефонный разговор.
Галина Петровна вздохнула.
— Приезжайте. Только предупреждаю — квартиру не продаю.
— Дело не в квартире.
Приехали в субботу. Дима выглядел помятым, Светлана — злой и уставшей.
— Рассказывайте.
— Мы влипли, — сказал Дима.
— Куда?
— В долги.
История оказалась ещё глупее предыдущей.
Не дождавшись согласия матери, Дима со Светланой всё-таки взяли ипотеку на трёшку. Решили, что как-нибудь справятся, уговорят Галину Петровну или... переоформят квартиру без её ведома.
— Как это — без ведома? — не поняла она.
— Есть схемы. — Дима отвёл глаза.
— Какие схемы?
— Неважно. Не сработало.
Оказалось, они обратились к мошенникам, которые обещали подделать доверенность и документы на продажу. Заплатили аванс — триста тысяч рублей. Мошенники исчезли.
— Триста тысяч, — повторила Галина Петровна. — Вы отдали триста тысяч каким-то жуликам, чтобы украсть мою квартиру?
— Мам, мы не украсть. Мы думали, ты просто заупрямилась.
— То есть вы думали, что я просто так отдам своё единственное жильё?
— Ну ты же тут живёшь...
Галина Петровна встала из-за стола.
— Знаешь что, Дима. Я тебя вырастила одна. Работала на двух работах, чтобы ты ни в чём не нуждался. А ты вырос в человека, который пытается обокрасть родную мать.
— Мам, ты преувеличиваешь.
— Преувеличиваю? Ты нанял мошенников, чтобы забрать мою квартиру. Это факт.
Светлана молчала, кусая губы.
— И чего вы теперь хотите?
— Нам нужны деньги. На ипотеку.
— Сколько?
— Полтора миллиона. Первый взнос сделали, но платежи не тянем. Либо закрываем долг, либо теряем всё.
— А свою однушку куда дели?
— Продали. На первый взнос.
— То есть вы продали свою квартиру, влезли в ипотеку, которую не можете платить, и теперь хотите, чтобы я вас спасала?
— Ну, мам, ты же можешь продать свою квартиру...
— Могу. Но не буду.
— Почему?
— Потому что вы не заслужили.
Уехали ни с чем. Галина Петровна потом долго сидела на кухне, смотрела в стену.
— Жалеешь? — спросил Михалыч вечером.
— Не знаю. Он же мой сын.
— Сын, который пытался тебя обокрасть.
— Всё равно сын.
— Это твоё решение. Я не лезу.
Помолчали.
— Они ведь из жадности влезли в эту историю, — сказала она. — Хотели больше, чем могли себе позволить.
— Хорошо бы, чтобы сами расплачивались. Не за твой счёт.
— Хорошо бы.
В феврале Михалыч предложил расписаться.
— Зачем? Мы и так живём.
— Хочу, чтобы ты была моей женой. Официально.
— Виктор, мне шестьдесят три года. Какая свадьба?
— Свадьбы не будет. Просто распишемся в ЗАГСе, тихо.
— А твои дети что скажут?
— Им какое дело? Это моя жизнь.
Галина Петровна задумалась.
— Ты понимаешь, что если распишемся, я буду иметь право на твоё имущество?
— Понимаю.
— И тебя это не смущает?
— Нет. Хочу, чтобы ты была защищена. Если со мной что случится — останешься с домом и землёй. Не на улице.
— А твои дети?
— Получат свою долю. Но и ты получишь.
Она помолчала.
— Ты добрый человек, Витя.
— Не добрый. Справедливый.
Расписались в конце февраля. В ЗАГСе были вдвоём, свидетелей не звали. Потом посидели в местной кафешке, выпили чаю с тортом.
— Теперь ты моя жена.
— Теперь да.
— И что чувствуешь?
— Странно. Как будто мне восемнадцать и впереди целая жизнь.
— Так и есть. Лет двадцать ещё впереди, если повезёт.
— Двадцать лет. Я столько с первым мужем не прожила.
— Вот и отлично. Будет рекорд.
Дима узнал о свадьбе через месяц.
— Ты с ума сошла? Зачем расписалась с этим... деревенским?
— Он мой муж.
— Ты не понимаешь? Теперь он может претендовать на твою квартиру!
— Может. Но не будет. Ему не нужна квартира в Москве.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Я с ним живу.
— Вас развели как наивных. Сначала приютили, потом охомутали, а теперь всё заберут!
Галина Петровна положила трубку.
На восьмое марта следующего года Дима приехал снова. Без звонка. Просто появился у калитки на своей потрёпанной машине.
— Привет, мам.
— Привет.
— С праздником.
— Спасибо.
Он помялся, не решаясь зайти.
— Можно поговорить?
— Заходи.
Был один. Выглядел хуже, чем в прошлый раз — осунувшийся, с мешками под глазами.
— Что случилось?
— Света ушла.
— Куда?
— К матери. Забрала детей.
Галина Петровна молча поставила чайник.
— Почему?
— Денег нет. Ипотеку платить нечем. Говорит, я неудачник.
— А ты?
— Наверное, да.
Он сел за стол, обхватил голову руками.
— Мам, я всё потерял. Квартиру, жену, детей. И тебя.
— Меня ты не потерял. Я здесь.
— Ты меня ненавидишь.
— Нет. Злюсь. Это разные вещи.
Дима поднял голову.
— Мам, прости меня. Я накосячил. Был неправ. Но прошу — прости.
Она смотрела на сына. Ему тридцать восемь, а сидит как маленький мальчик, который разбил вазу.
— Я постараюсь.
— Это значит да?
— Это значит — постараюсь.
Чай остыл. Разговор тянулся. Дима рассказывал про проблемы — ипотека, работа, развод. Галина Петровна слушала.
— Мам, мне нужны деньги.
— Я знаю.
— Ты можешь помочь?
— Нет.
Он вздрогнул.
— Почему?
— Потому что у меня нет денег.
— А квартира?
— Квартира — не деньги. Крыша над головой.
— Можешь продать.
— Могу. Но не буду.
Дима сжал кулаки.
— Ты просто мстишь. За то, что мы тебя сюда отправили.
— Нет, Дима. Я не мщу. Просто не хочу, чтобы ты жил за мой счёт.
— Это ненадолго. Встану на ноги — всё верну.
— Ты так говоришь уже год.
— Обстоятельства.
— Обстоятельства всегда найдутся. Но отвечать за них тебе.
Он замолчал.
— Ты изменилась.
— Да.
— Раньше всегда помогала.
— Раньше думала, что помогаю. А на самом деле калечила.
— Что это значит?
— Значит, что растила тебя неправильно. Слишком много давала, слишком мало требовала. Вырос человек, который считает, что ему все должны.
— Я так не считаю.
— Считаешь. Ты приехал не прощения просить. Ты приехал денег просить.
Дима открыл рот — и не нашёл слов.
Он уехал к вечеру. Галина Петровна вышла проводить.
— Подожди.
Ушла в дом, вернулась с трёхлитровой банкой.
— Держи.
— Что это?
— Огурцы. Сама солила.
Дима смотрел на банку как на бомбу.
— Мам, мне не нужны огурцы. Мне нужны деньги.
— Денег нет. А огурцы есть.
— Это издёвка?
— Нет. Это всё, что я могу тебе дать.
Он взял банку, сунул в машину.
— Спасибо. Наверное.
— На здоровье.
— Что мне делать?
— Жить. Работать. Решать свои проблемы.
— А ты?
— Буду жить здесь. С мужем. Возить молоко в райцентр, копать огород, солить огурцы.
— И тебе этого хватает?
— Хватает.
Дима помолчал.
— Знаешь, мам, я не хотел тебе зла. Честно. Просто так сложилось.
— Я знаю. Никто не хочет зла. Все просто хотят жить получше. Только иногда это «получше» — за чужой счёт.
— Понял.
— Правда?
— Пытаюсь.
Он сел в машину. Галина Петровна смотрела, как он уезжает.
Вечером Михалыч спросил:
— Ну что, помирились?
— Не знаю. Наверное.
— Денег дала?
— Огурцы.
Михалыч хмыкнул.
— Правильно.
— Правильно?
— Конечно. Деньги он бы потратил и ничему не научился. А огурцы — напоминание.
— О чём?
— Что его мать жива, здорова и ни в чём не нуждается. И может сама о себе позаботиться.
Галина Петровна подумала.
— А если не поймёт?
— Тогда это его проблема. Не твоя.
Через неделю позвонила Светлана.
— Галина Петровна, нам надо поговорить.
— Говори.
— Хочу вернуться к Диме. Но только если он найдёт деньги.
— При чём тут я?
— Вы можете помочь. Продать квартиру.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что квартира моя. И я её не продаю.
— Но он ваш сын!
— Света, ты слышишь? Не продаю. Ни сейчас, ни потом.
— Вы просто злая старуха.
— Может быть. Но это моё право.
Галина Петровна положила трубку.
Михалыч уже спал, когда она вышла на крыльцо. Март пах талым снегом и землёй. Скоро снова огород копать, грядки готовить.
Она думала о Диме. Каким он был маленьким — смешным, ласковым, с вечно разбитыми коленками. Как любила его — безусловно, безоговорочно. Когда всё пошло не так? Когда женился на Светлане? Когда переехал? Или раньше?
Наверное, раньше. Наверное, сама виновата — слишком баловала. Думала, что даёт лучшее, а на самом деле учила только брать.
Теперь поздно. Ему тридцать восемь, он не изменится. Но, может, хотя бы научится отвечать за свои решения. Может, банка огурцов — именно то, что нужно.
А может, и нет.
Но это уже не её дело.
Потом была весна, потом лето. Галина Петровна работала в огороде, возила с Михалычем молоко, солила очередные огурцы. Жизнь текла ровно.
Дима звонил иногда — раз в месяц, по праздникам. Разговоры короткие, про погоду и здоровье. Про деньги больше не заикался. Со Светланой развелись летом. Детей поделили — Кирюша остался с отцом, Полинка с матерью.
— Как так можно — детей делить? — не понимала Галина Петровна.
— А как иначе? — пожимал плечами Михалыч. — Люди разводятся, дети остаются.
Осенью приехали дети Михалыча — сын из Питера с семьёй. Познакомились с Галиной Петровной, посидели за столом.
— Батя говорит, вы ему помогаете по хозяйству.
— Помогаю. И он мне.
— Это хорошо. Мы волновались, что он тут один.
— Он не один. И я не одна.
Зимой Михалыч занемог. Простуда, температура, кашель. В его возрасте любая болячка опасна.
— Вызови врача.
— Не надо. Отлежусь.
— Виктор, тебе шестьдесят шесть. Не отлежишься.
Врача вызвали — воспаление лёгких. Положили в больницу на две недели.
Галина Петровна моталась в район каждый день — еда, бельё, просто посидеть рядом. Хозяйство вела одна.
— Справляешься?
— Справляюсь.
— Устала?
— Не очень.
— Врёшь.
— Вру.
Он выздоровел к концу января. Похудел, но глаза горели.
— Ты меня спасла.
— Врачи спасли.
— Врачи лечили. А ты спасла.
В феврале пришло письмо от нотариуса.
— Завещание переписывать надо, — сказал Михалыч. — После болезни подумал — мало ли что.
— И что решил?
— Дом и землю — тебе. Деньги — детям поровну.
— Виктор, это неправильно. У тебя свои дети.
— И ты моя жена. Официальная.
— Но земля стоит больше, чем все деньги вместе.
— Знаю. Потому и оставляю тебе.
— Дети обидятся.
— Пусть. Они молодые, работают. А тебе нужна гарантия.
— Какая гарантия?
— Что если со мной что случится — не окажешься на улице.
— У меня есть квартира в Москве.
— Квартира — это Москва. А жизнь твоя теперь здесь.
На восьмое марта следующего года Дима приехал снова. С цветами и тортом.
— С праздником, мам.
— Спасибо.
Зашёл в дом, огляделся.
— Хорошо тут у вас.
— Да.
— Думал, вернёшься в Москву.
— Зачем?
— Одной же в деревне сложно.
— Я не одна.
Михалыч вышел, кивнул. Сели за стол, выпили чаю.
— Как дела? — спросила Галина Петровна.
— Нормально. Работу сменил, платят лучше. Со Светой не общаемся, но детей вижу.
— Это хорошо.
— Квартиру пришлось отдать банку.
— И что теперь?
— Комнату снимаю. Пока.
Галина Петровна кивнула.
— Мам, я хотел сказать. — Дима помялся. — Прости меня. За всё. Я был неправ.
— Знаю.
— Ты простила?
Она подумала.
— Да, Дима. Простила.
— Правда?
— Правда.
Он выдохнул.
— Спасибо.
— Не за что.
Помолчали.
— Мам, а ты не хочешь вернуться?
— Куда?
— В Москву. В свою квартиру.
— Нет.
— Почему?
— Потому что моя жизнь теперь здесь.
Дима посмотрел на Михалыча, потом на мать.
— Ты счастлива?
— Наверное, да.
— Это хорошо.
На прощание обнял — крепко, по-настоящему.
— Держись тут.
— Буду.
— И позванивай.
— Позвоню.
Машина скрылась за поворотом. Галина Петровна стояла у калитки.
— О чём думаешь? — спросил Михалыч.
— О том, что всё странно получилось.
— Странно?
— Меня выселили в гнилой дом — а я нашла новую жизнь. Хотели обобрать — а я стала богаче. Хотели избавиться — а я стала свободнее.
— Это называется справедливость.
— Нет, Витя. Это называется жизнь.
Они стояли рядом. Весна началась, снег таял, по обочинам текли ручьи. Впереди был огород, молоко, куры. Впереди была жизнь — не лучшая и не худшая. Просто жизнь.
Галина Петровна взяла мужа за руку.
— Пойдём в дом. Холодно.
— Пойдём.