– Мам, ну пожалуйста, это всего на месяц, ну на полтора максимум, – голос Ларисы звучал в трубке настойчиво, с той особенной интонацией, когда человек уже решил все за тебя и ждет только формального согласия. – В общежитии ему не нравится. Шумно там, грязно. Ты же одна в той трешке. Ему только поспать да поесть. Он тебя не побеспокоит, честное слово.
Анна Петровна стояла у окна кухни, держа старый кнопочный телефон у уха, и смотрела на серый двор пятиэтажки. Апрель только начинался, но снега уже не было, только мокрая земля и голые ветки тополей. Она молчала, перебирая в уме слова дочери. Трешка. Лариса всегда так говорила про эту квартиру, хотя прекрасно знала, что тут две комнаты, а не три. Но звучало солиднее, наверное.
– Игорь мне не звонил года три, Лар, – тихо сказала она. – Даже на день рождения. Ты сама знаешь.
– Мам, ну он молодой, не до сантиментов, – Лариса вздохнула так, будто Анна Петровна придиралась к пустякам. – Учеба, друзья, жизнь своя. Не маленький же. Ты бы помогла, а? Мне спокойнее будет, если он у тебя. Там хоть присмотришь, накормишь нормально.
Анна Петровна прикрыла глаза. Вина. Старая, привычная вина перед дочерью за что-то неясное, за недоданное когда-то, за строгость, за занятость на работе, за то, что не смогла уберечь от развода с тем первым мужем. Вина всегда работала безотказно.
– Хорошо, – сказала она, и голос прозвучал устало. – Но с условиями. Тишина после десяти вечера. Никакого алкоголя. И убирает за собой сам. Я не прислуга.
– Конечно, конечно, я ему скажу, – Лариса сразу повеселела. – Спасибо, мам. Ты золото. Он приедет послезавтра, ладно?
– Ладно.
Когда связь оборвалась, Анна Петровна еще долго стояла у окна, глядя в никуда. Внук. Игорь. Последний раз она видела его на выпускном в школе. Он тогда был долговязым подростком с прыщами и вечно опущенными глазами. Сейчас ему девятнадцать. Студент политеха. Она знала это только потому, что Лариса иногда упоминала в коротких телефонных разговорах раз в неделю.
Следующие два дня прошли в странной лихорадке. Анна Петровна перестирала все постельное белье, вытерла пыль в комнате Ларисы, которую не открывала месяцами, проветрила, даже купила в магазине "Уют" на углу свежих булочек и сделала котлет с запасом. Она поймала себя на том, что ждет. Не Игоря, нет. Она ждала того мальчика, которого помнила, кудрявого трехлетки, который когда-то бегал по этой квартире и кричал "баба Аня, смотри!" и показывал ей свои рисунки. Она понимала, что глупо, что тот мальчик давно вырос и исчез, но сердце, старое и одинокое, цеплялось за эту надежду.
Вечером, когда все было готово, она села в свое кресло у окна, включила телевизор на канале "НТМ", где шла какая-то передача про садоводство, и посмотрела на фотографию мужа на серванте. Петр Иванович смотрел с карточки серьезно, в пиджаке, с той полуулыбкой, которая всегда означала: "Ну что, старуха, опять выдумываешь?"
– Внук приедет, Петь, – сказала она вслух. – Пожить. Может, оно и к лучшему. Одной-то страшновато уже.
Фотография молчала.
Игорь приехал в субботу вечером. Анна Петровна услышала звонок в дверь, вытерла руки о фартук и пошла открывать, сердце колотилось. На пороге стоял высокий парень в черной куртке, с рюкзаком за плечами и тремя огромными спортивными сумками у ног. Лицо бледное, скулы острые, волосы коротко стрижены. Он смотрел на нее без улыбки.
– Привет, – сказал он и шагнул в прихожую, не дожидаясь приглашения.
– Игорек, – Анна Петровна попыталась обнять его, но он отстранился, неловко похлопал ее по плечу.
– Да ладно, баб, не надо, – пробурчал он и стал заносить сумки. От него пахло сигаретами и каким-то резким парфюмом. Он бросил сумки прямо посреди узкой прихожей, огляделся. – Где моя комната?
– Вон там, – Анна Петровна кивнула на дверь напротив. – Мамина была. Я тебе постелила свежее, все чисто.
Он прошел туда, не снимая куртки, посмотрел. Комната небольшая, метров двенадцать, с диваном, старым письменным столом, шкафом. Окно во двор. Обои бежевые, выцветшие.
– Норм, – сказал он и вернулся за сумками.
Анна Петровна стояла и смотрела, как он таскает эти тяжелые баулы, и не знала, что сказать. Предложить помощь? Глупо, она не подняла бы и одну. Спросить про дорогу? Он явно не настроен на разговоры. Она прошла на кухню, налила чай.
– Игорь, иди попьешь чаю, я котлет сделала, – позвала она.
Он вышел из комнаты с телефоном в руке, сел за стол, не поднимая глаз.
– Не хочу есть, – бросил он. – Устал. Спать пойду.
– Но ты же с дороги...
– Сказал, не хочу, – он даже не посмотрел на нее. Пальцы быстро бегали по экрану. Потом телефон зазвонил, и Игорь, даже не извинившись, ответил: – Да. Приехал. Да, норм все. Да заткнись уже! Я сказал, разберемся!
Анна Петровна вздрогнула. Голос был грубый, злой. Игорь поднялся, все еще говоря в трубку, прошел в свою комнату и захлопнул дверь. Она осталась одна на кухне, с двумя чашками чая и тарелкой котлет, которые остывали на столе. Телевизор в комнате бормотал что-то про погоду. Она медленно села, взяла чашку, но пить не стала. Просто держала ее в руках, чувствуя тепло. На душе было холодно и тоскливо.
Так прошел первый вечер. Игорь не вышел больше. Анна Петровна легла спать поздно, долго ворочалась, прислушиваясь к чужим звукам в квартире. За стенкой что-то шуршало, музыка играла тихо, потом затихла. Она думала о том, что совершила ошибку. Что нужно было отказать Ларисе. Что молодой человек, который даже не обнял родную бабушку, не станет ей никаким утешением. Но было уже поздно.
На следующий день Игорь вышел из комнаты к обеду. Анна Петровна пыталась разговорить его за супом. Спрашивала про учебу, про общежитие, про друзей. Он отвечал односложно, не глядя на нее. "Норм. Хорошо. Не знаю." Она сдалась. Он доел молча, ушел опять в свою комнату. Она убирала посуду и думала, что это временно. Что он привыкнет, освоится, может быть, через недельку станет мягче. Может быть.
Во второй половине дня Игорь вышел из комнаты, когда она смотрела какой-то старый фильм по телевизору. Встал в дверях, засунув руки в карманы джинсов.
– Баб, ко мне подруга зайдет, – сказал он. – На минуту.
Анна Петровна обернулась.
– Какая подруга?
– Ну подруга, – он поморщился. – Тоня. Из группы. Ей книжку отдать надо. Ты же не против?
– Нет, конечно, – сказала она неуверенно.
Через полчаса раздался звонок. Игорь сам пошел открывать. В прихожей послышался звонкий девичий голос, смех. Анна Петровна встала, поправила кофту, вышла. На пороге стояла невысокая девушка в ярко-розовой куртке, с двумя большими хозяйственными сумками в руках. Волосы крашеные, рыжие, собраны в хвост. Лицо круглое, улыбка широкая, с ямочками.
– Здравствуйте, Анна Петровна! – пропела она и шагнула в квартиру, не дождавшись приглашения. – Какая у вас милая квартирка! Игорь столько хорошего рассказывал!
Анна Петровна растерялась. Игорь молча забрал у девушки сумки, потащил их к себе в комнату. Девушка, Тоня, сняла куртку, осталась в обтягивающей кофточке, огляделась с любопытством.
– Я Тоня, – сказала она, протягивая руку. – Антонина. Мы с Игорьком вместе учимся.
– Очень приятно, – Анна Петровна пожала прохладную ладонь. – Но я думала, ты на минутку...
– Да-да, конечно, – Тоня кивнула и прошла в комнату к Игорю. Дверь закрылась.
Анна Петровна вернулась в свою комнату, но не могла сосредоточиться на фильме. Минут через двадцать дверь открылась, и они вышли оба. Игорь шел впереди, мрачный, Тоня за ним, вытирая глаза. Анна Петровна встала.
– Что случилось?
Тоня всхлипнула. Игорь остановился, повернулся к бабушке. Впервые за два дня посмотрел ей в глаза.
– Баб, слушай, – начал он, и голос был напряженный. – Тоню выгнали из общаги. Сегодня. Она за меня заступилась, когда там с комендантом разборка была, вот теперь...
– Меня вещи выбросили в коридор, – Тоня подняла заплаканное лицо. – Я не знаю, куда идти. Родители далеко, в другом городе. Я только на пару дней, Анна Петровна, правда. Пока не решу, что делать. Я вам мешать не буду, даже не заметите!
Анна Петровна смотрела на них обоих. На внука, который стоял с каменным лицом, и на эту девушку, которая так жалобно смотрела. Внутри все сжалось. Она чувствовала, что происходит что-то не то, что ее обманывают, но как отказать? Выгнать девчонку на улицу? Она не могла.
– Ты же не выгонишь ее на улицу, – сказал Игорь тихо. – Ты добрая, я знаю.
Анна Петровна закрыла глаза. Вспомнила условия, которые ставила Ларисе. Никакого алкоголя. Тишина. И никаких гостей на ночь, об этом даже не говорили, это само собой разумелось. Но сейчас она стояла перед выбором, и выбор был не в ее пользу.
– На пару дней, – сказала она твердо. – Но я позвоню твоей маме, Игорь. Она должна знать.
– Да пожалуйста, – он пожал плечами.
Анна Петровна ушла на кухню, достала телефон, набрала номер Ларисы. Гудки. Длинные. Автоответчик. Она положила трубку, набрала еще раз. Снова автоответчик. Она села за стол, положила телефон перед собой и поняла, что просто устала. От борьбы, от объяснений, от всего. Из комнаты доносился приглушенный разговор Игоря и Тони. Она не стала больше звонить.
Вечером Тоня помогала мыть посуду. Говорила без умолку, рассказывала про учебу, про преподавателей, хвалила Анну Петровну за борщ, который та сварила на ужин. Улыбалась. Игорь молчал, ел, смотрел в телефон. Анна Петровна слушала этот щебет и думала, что, может быть, в женском обществе есть что-то утешительное. Что, может быть, она просто слишком подозрительна. Что девочка правда несчастная, и помочь ей, это нормально.
Тоня осталась спать на диване в той же комнате, где Игорь. Анна Петровна сказала, что может постелить ей в своей комнате, на раскладушке, но Тоня замахала руками: "Что вы, что вы, я с Игорем как брат с сестрой, нам не впервой вместе." Анна Петровна не стала спорить. Она легла в своей кровати, в темноте, и долго не могла уснуть. Слышала, как за стеной шепчутся, смеются тихо. Потом тишина. Она думала о том, что квартира больше не ее. Что в ней появились чужие люди, чужие запахи, чужие голоса. И она не знала, как вернуть все назад.
Пара дней растянулась на неделю. Тоня не уходила. Она вела себя идеально. Вставала рано, убиралась, готовила завтраки, мыла пол, вытирала пыль. Анна Петровна пыталась протестовать, но Тоня только улыбалась: "Да что вы, мне в радость! Вы отдыхайте, Анна Петровна, вам в вашем возрасте тяжело по дому." Эта фраза, "в вашем возрасте", резанула, но Анна Петровна промолчала. Она действительно чувствовала себя старой рядом с этой энергичной, говорливой девушкой.
Игорь держался отстраненно. Он почти не разговаривал ни с Тоней, ни с бабушкой. Выходил из комнаты поесть, сидел в телефоне, возвращался. Иногда они с Тоней куда-то уходили вместе, возвращались поздно. Анна Петровна не спрашивала куда. Она чувствовала, что если начнет спрашивать, то превратится в старую надоедливую бабку, которую терпят из жалости.
Квартира изменилась. В ванной появились чужие шампуни, кремы, бритвы. На кухне, в холодильнике, йогурты и энергетики, которые Анна Петровна никогда не покупала. В прихожей стояли кроссовки Тони, ярко-белые, огромные. Сумки девушки так и не были распакованы до конца, они лежали в углу комнаты, и это создавало ощущение временности, которое, как ни странно, становилось постоянным.
Однажды вечером Анна Петровна услышала, как они разговаривают в комнате. Она не подслушивала специально, просто проходила мимо двери в свою комнату, и голоса были слишком громкие.
– Нужно решать, – говорила Тоня. – Мы уже неделю тут. План был другой.
– Заткнись, – огрызнулся Игорь. – Старуха не дура. Нельзя сразу.
– Но и тянуть нельзя, – Тоня понизила голос, но Анна Петровна все равно расслышала. – Григорий уже звонит, спрашивает, когда.
Анна Петровна замерла. Сердце забилось часто. Она прислушалась, но разговор оборвался. Потом заиграла музыка, громкая. Она прошла в свою комнату, закрыла дверь. Села на кровать. Старуха. Они говорили про нее. План. Григорий. Кто это? Она пыталась успокоиться, сказать себе, что это паранойя, что она просто одинокая старая женщина, которая начитается всяких новостей про мошенников и теперь видит заговоры везде. Но страх не уходил. Он сидел внутри, холодный и тяжелый.
На следующий день она решила убраться в кухне, вытереть мусорное ведро. Вытряхивая пакет, заметила разорванную бумажку, квитанцию какую-то. Подняла. Половина оторвана, но видно было: "Получатель: Рябок..." Дальше не разобрать. Анна Петровна нахмурилась. Рябок. Фамилия редкая. Она положила обрывок обратно в мусор, но мысль не отпускала. Может, это вообще не относится к Тоне. Может, это какой-то мусор с улицы. Она не знала. Но тревога росла.
Через пару дней Тоня начала разговоры. Сначала невзначай, за чаем. Анна Петровна сидела на кухне, пила чай с печеньем, Тоня вышла, плюхнулась на стул напротив, взяла чашку.
– Анна Петровна, а вам не тяжело одной по дому? – спросила она, наклонив голову. – Я смотрю, вы устаете. Вам бы отдыхать, о вас бы кто-то заботился.
– Справляюсь, – коротко ответила Анна Петровна.
– Да я не о том, – Тоня улыбнулась. – Просто я вот вспомнила. У моей знакомой бабушка в пансионат переехала. "Заря" называется. На Ленинградском шоссе, за городом. Там так хорошо! Сад, врачи постоянно, концерты каждую неделю. И питание трехразовое. Бабушка в восторге просто.
Анна Петровна насторожилась. Пансионат. Для престарелых. Она слышала про такие места. Видела по телевизору репортажи. Кого-то там хорошо, кого-то плохо. Но сама мысль, что ее, здоровую, крепкую женщину семидесяти двух лет, нужно отправить в такое место, показалась дикой.
– Мне и дома хорошо, – сказала она жестко.
– Ну конечно, конечно, – Тоня закивала. – Я просто так, к слову. Вдруг когда-нибудь пригодится. Там, кстати, все просто. Нужно только пенсию отдавать им, на содержание, а свое жилье можно сдавать. И на эти деньги жить припеваючи. Путевки на юг, экскурсии. Жизнь, а не существование.
Анна Петровна поставила чашку на стол.
– Тоня, я не собираюсь никуда переезжать.
– Да я понимаю, понимаю, – девушка снова улыбнулась, но в глазах промелькнуло что-то острое. – Просто на будущее.
На следующий день на столе в кухне Анна Петровна обнаружила яркий буклет. Глянцевая бумага, фотографии улыбающихся стариков в саду, за накрытыми столами, на концерте. Крупными буквами: "ЗАРЯ. Ваша осень в радости!". Она взяла буклет, полистала. Красиво. Чисто. Обещания здоровья, счастья, заботы. Телефон, адрес. Директор, Григорий Рябоконь. Фотография мужчины лет пятидесяти, в костюме, с улыбкой. Рябоконь. Она замерла. Та самая фамилия с обрывка квитанции. Тоня. Антонина. Рябоконь? Сердце колотилось. Это родственник? Это случайность?
Анна Петровна положила буклет обратно, но мысли крутились. Вечером она позвонила Ларисе. На этот раз дочь взяла трубку.
– Мам, что случилось? – голос уставший.
– Лар, а Игорь тебе говорил про какую-то Тоню?
– Ну говорил. Подруга его. Что?
– Она тут живет. Уже неделю.
Пауза.
– Живет? Как это?
– Ее из общежития выгнали, так Игорь сказал. Я не могла отказать, она плакала. Но мне тревожно, Лар. Они что-то замышляют, мне кажется.
– Мам, – Лариса вздохнула, и в этом вздохе было все: усталость, раздражение, непонимание. – Они молодые. Не придирайся. Тоня, Игорь мне говорил, золото просто. Помогает ему с учебой. Ты радуйся, что он не один, что есть кто-то.
– Но они говорят что-то про планы, про меня...
– Мам, ты, наверное, ослышалась. Или они про свои дела говорили. Не бери в голову. Тебе нужно отдыхать, а не накручивать себя. Все нормально.
– Лариса, я...
– Мам, прости, у меня совещание через пять минут. Я позвоню на выходных, ладно? Целую.
Гудки. Анна Петровна опустила телефон. Она чувствовала себя брошенной. Дочь не поверила. Или не захотела верить. Или просто ей было все равно. Анна Петровна вернулась в свою комнату, легла на кровать поверх одеяла. За окном темнело. Она смотрела в потолок и думала, что совсем одна. Что молодые в соседней комнате, дочь в другом городе, муж мертв уже восемь лет, и некому помочь. Некому поверить.
Тоня не унималась. Каждый день она как бы невзначай упоминала пансионат. "А там, кстати, бассейн есть. Теплый." "А директор такой внимательный, лично с каждым общается." "А моя знакомая говорит, что бабушка помолодела просто, такая бодрая стала." Анна Петровна молчала, но внутри закипала злость. Она понимала, что ее обрабатывают. Что это не забота, а что-то другое. Но что именно?
Игорь стал раздражительнее. Если раньше он просто молчал, то теперь огрызался. Анна Петровна попросила его не шуметь после одиннадцати вечера, он хлопнул дверью и рявкнул: "Да заколебала уже!" Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Страшно стало. Не физически страшно, а морально. Она чувствовала, что теряет контроль над собственным домом. Что ее мнение ничего не значит. Что она, хозяйка этой квартиры, превратилась в чужую, терпимую из милости.
Атмосфера сгущалась. Молодые уходили куда-то вместе, возвращались поздно, иногда с пакетами из кафе, ели у себя в комнате. Анна Петровна сидела одна на кухне, ужинала в тишине. Телевизор работал для фона. Она смотрела программы новостей, сериалы, которые показывали каждый день в одно и то же время. Жизнь превратилась в ожидание. Чего? Она не знала.
Однажды вечером, молодые ушли в кино, как они сказали. Анна Петровна осталась одна. Села в кресло у окна, включила канал "НТМ", местный. Шли новости. Диктор говорил о ремонте дорог, о каком-то фестивале, потом начался репортаж. "Сегодня в частном пансионате для престарелых "Заря" прошла внеплановая проверка", говорил журналист, стоя у ворот знакомого по буклету здания. Анна Петровна замерла. "Заря". Кадры. Коридоры, палаты, старики на кроватях. Журналист берет интервью у директора. Крупный план. Мужчина в костюме, улыбается натянуто. Диктор за кадром: "По словам директора учреждения Григория Рябоконя, проверка выявила лишь мелкие недочеты, не влияющие на качество обслуживания постояльцев." Григорий Рябоконь. Она вгляделась в экран. Это он. Тот самый человек с буклета.
Анна Петровна выключила звук. Сидела в тишине, только гудение холодильника на кухне. Рябоконь. Тоня. Антонина Рябоконь. Это не может быть совпадением. Родственник. Отец? Дядя? Брат? Они с Игорем подсунули ей этот буклет, уговаривают переехать туда. А квартиру? Что с квартирой? Сдать. Или продать. Две комнаты в панельной пятиэтажке на окраине, конечно, не миллионы, но для молодых, для студентов, это деньги. Это жизнь без забот на какое-то время.
Она встала, прошлась по комнате. Руки дрожали. Она налила себе воды из графина, выпила залпом. Нужно было думать. Нужно было проверить. Но как? Она взяла телефон, хотела позвонить Ларисе, но остановилась. Дочь не поверит. Скажет, что она параноик. Что нужны доказательства. А какие доказательства? Фамилия? Буклет? Обрывки разговоров?
Она легла спать, но сна не было. Ворочалась, слушала ночные звуки города, гудки машин вдалеке, скрип лифта. Думала о том, что делать. К утру решение созрело. Она сама проверит. Она поговорит с Тоней. Прямо. И посмотрит на реакцию.
На следующий день, за завтраком, когда Игорь еще спал, а Тоня сидела на кухне с кофе, Анна Петровна подсела к ней. Говорила спокойно, почти дружелюбно.
– Тонечка, а я вот вчера передачу смотрела, – начала она. – Про тот самый пансионат, "Заря". Проверка там была. Нарушения какие-то нашли.
Тоня вздрогнула, кофе расплескался на скатерть.
– Да? – она улыбнулась, но улыбка была кривая. – Ну мало ли. Везде бывают недочеты.
– Директор-то не жулик? – Анна Петровна смотрела ей прямо в глаза. – Григорий Рябоконь его зовут. Родня тебе не знакома?
Тоня побледнела. Опустила глаза, стала комкать салфетку в руках.
– Нет, то есть... я слышала, что он хороший, – пробормотала она. – Не знаю я его.
– Фамилия редкая, – продолжала Анна Петровна, не отводя взгляда. – Рябоконь. Антонина Рябоконь. Твоя студенческая карточка, Тонечка, неделю назад выпала из твоей сумки в прихожей. Я подняла. Хотела тебе отдать, но забыла. Вот лежит у меня в комнате.
Это была ложь. Карточка никуда не выпадала. Но Тоня не знала. Она подняла глаза, в них был испуг.
– Я... это... дальний родственник, – выдавила она. – Дядя вроде. Я его почти не знаю.
– А буклет зачем принесла?
– Я просто... хотела помочь вам, – Тоня встала, голос дрожал. – Я думала, вам там будет лучше, чем...
– Чем здесь? В моей квартире?
Тишина. В этот момент дверь комнаты открылась, вышел Игорь, сонный, в майке и трениках. Увидел их лица, остановился.
– Что происходит? – спросил он хмуро.
Анна Петровна встала. Она была на голову ниже внука, но в этот момент чувствовала себя выше. Сильнее. Злее.
– Происходит то, Игорь, что я все поняла, – сказала она тихо, но твердо. – Весь ваш план. Вы хотели меня упечь к родственнику твоей подружки в этот пансионат, а квартиру мою сдать или продать. Жить на эти деньги. Правильно я понимаю?
Игорь переглянулся с Тоней. Молчал. Тоня начала всхлипывать.
– Это не так, – пробормотала она. – Вы не понимаете...
– Заткнись, – рявкнул Игорь на нее. Повернулся к бабушке. – Ну и что теперь? Выгонишь нас?
Анна Петровна смотрела на него. На этого высокого молодого человека, который был ее кровью, ее внуком, и в глазах которого не было ни стыда, ни раскаяния. Только злость и растерянность от того, что план рухнул. Она посмотрела на Тоню, которая стояла, обхватив себя руками, и плакала уже не деланно, а от злости и страха. Две молодые жизни, глупые, наглые, жалкие. Она должна была выгнать их. Немедленно. Собрать их вещи и выставить за дверь. Так поступил бы любой нормальный человек.
Но Анна Петровна вдруг почувствовала не ярость, а странную, всепоглощающую усталость. И жалость. К себе. К ним. Ко всей этой ситуации. Выгнать их, значит остаться одной. Совсем одной. В этой квартире, где каждый день похож на предыдущий. Где единственный звук это телевизор и ее собственные шаги. Где она разговаривает с фотографией мужа, потому что больше не с кем. И эта одинокая перспектива вдруг показалась хуже, чем жить с этими двумя, которые ее не любят, которые хотели ее использовать. По крайней мере, они живые. По крайней мере, в квартире будут голоса. И она будет знать, что они хотят. Она будет начеку. Это будет ее оружие.
Она глубоко вздохнула.
– Вы остаетесь, – сказала она.
Игорь моргнул.
– Что?
– Остаетесь, – повторила Анна Петровна. – Но запомните. Я все про вас знаю. Каждый ваш шаг. Каждое слово. Вы теперь у меня не как родные, а как... квартиранты. Самые неудобные. И если я хоть раз почую от вас этот дух пансионата, хоть слово про переезд, вы сами не заметите, как окажетесь на улице. С вещами. И я позвоню вашей матери, Игорь, и расскажу ей все. И в полицию позвоню, если понадобится. Понятно?
Тоня кивнула, всхлипывая. Игорь стоял молча, челюсти сжаты.
– А сейчас, Тоня, иди готовь ужин, – Анна Петровна кивнула на плиту. – Сегодня будешь ты. А ты, Игорь, вынеси мусор. Всё как обычно.
Она развернулась и пошла в свою комнату, закрыла дверь. Села на кровать, руки дрожали. Слышала, как на кухне зашуршало, загремело посудой. Игорь прошел в прихожую, хлопнула входная дверь. Он пошел выносить мусор. Анна Петровна встала, подошла к окну. Внизу, у мусорных баков, стояла знакомая фигура в черной куртке. Игорь швырнул пакет в бак, достал телефон, закурил. Говорил с кем-то, жестикулировал. Злился, видимо.
Анна Петровна отошла от окна, села в свое кресло. Включила телевизор, убавила звук. На экране шел какой-то сериал, она не смотрела. Думала. Она выбрала это. Она выбрала жить в окружении людей, которые ее не любят, которые ее использовали. Она выбрала тихую войну вместо одинокого мира. Правильно ли это? Она не знала. Но другого выхода не видела. Одиночество пугало больше, чем предательство.
За стеной послышался голос Тони, она что-то говорила зло, шипела почти. Игорь вернулся, хлопнула дверь. Его ответ, глухой, недовольный. Анна Петровна не вслушивалась. Она потянулась к пульту, переключила канал. Шли новости. Опять про дороги, про погоду. Она смотрела в экран и думала о завтрашнем дне. Позвонит ли Лариса на выходных? Попробуют ли молодые еще раз? Уйдут ли они сами, поняв, что ничего не выйдет?
Она не знала. Но она была готова. Она поправила коврик у кресла, чтобы тот лежал ровно, как ей нравится, и потянулась к пульту от телевизора.