Надя принадлежала к поколению, чье детство омрачила война. Сами боевые действия стерлись из памяти в силу возраста, но то, что наступило после, отпечаталось в сознании навсегда. Те годы — голодные, страшные — стояли перед глазами как живые. В её воспоминаниях не было ни кукол, ни салочек, лишь бесконечная, ноющая пустота в желудке.
Весна была самым лютым временем. Если зиму еще как-то перебивались на запасах, то к марту подполье зияло пустотой. Мать варила жидкое варево из первой пробившейся зелени.
— Хлебайте, родненькие, грейтесь, — приговаривала она, разливая по мискам мутную жижу.
Жизнь возвращалась лишь к маю, с первым теплом. Детвора, словно волчья стая, рыскала по лесу. Обыскивали каждое дерево, разоряли гнезда, не брезгуя ни вороньими, ни сорочьими кладками. Яйца варили тут же, на костре, в старых консервных банках.
Надя часто сидела у такого костра, счищая скорлупу с горячего яйца и дуя на обожженные пальцы, и думала:
«Вот оно — настоящее счастье. Сытость и тепло внутри. А всё прочее — шелуха. Если есть нечего, то и жить незачем».
Повзрослев, она вышла за местного кузнеца Ивана. Но детский страх голодной смерти никуда не делся, он въелся в подкорку. Смыслом её жизни стало накопительство — чтобы дом ломился от добра. Когда грянула перестройка и народ растерялся, Надя, наоборот, собралась, как зверь перед прыжком. Она нутром чуяла: добром это не кончится, снова придет нужда. Лес уже не спасет. Значит, надо брать штурмом магазины.
Теперь она пропадала в очередях у сельпо. Билась насмерть, работала локтями, скандалила, но с пустыми руками домой не приходила никогда.
Иван лишь кряхтел, наблюдая, как жена утрамбовывает добычу в шкафы.
— Куда нам столько мыла? Китайскую стену строить собралась? — ворчал он, натыкаясь на залежи брусков или обнаруживая за кроватью баррикады из тушенки.
— Цыц, Ваня! — обрывала она его, пряча очередную бутылку в тайник. — Оно хлеба не просит. Пусть лежит. Сегодня густо, а завтра пусто. Ученые уже.
Из своих набегов на райцентр она тащила не только еду, но и мануфактуру. Как-то раз урвала роскошный польский костюм для мужа — в нем его и схоронили в середине девяностых. Дети к тому времени разлетелись: сын осел в городе, туда же отправилась учиться и дочь — поздний ребенок, посланный судьбой уже на пятом десятке.
Какими правдами и неправдами Надежда умудрялась на грошовую пенсию содержать студентку — загадка природы. Но справлялась. В город шли не только переводы, но и продуктовые караваны: сумки трещали по швам от мяса и овощей.
Овдовев, Надя и не подумала сбавлять темп. Хозяйство гудело: хрюкали свиньи, мычала корова, гоготала птица. А картофельные поля она засаживала с таким размахом, словно собиралась кормить армию — чуть ли не гектар перепахивала.
Осенью дети, приезжавшие на «отработку», буквально выли.
— Мам, ну куда столько? — возмущались они, держась за поясницы. — Зачем жилы рвать?
Но Надежда пресекала любые разговоры:
— Копайте и не нойте! Картошка — всему голова. А вдруг снова мор? Чем спасаться прикажете?
Сейчас бабе Наде уже под восемьдесят. Дети давно укоренились в городе, деньгами помогают исправно, но трудовая повинность осталась священной: весной и осенью вся родня как штык на грядках. И пусть старый сарай с просевшей крышей теперь приют лишь для ласточек, а скотины во дворе давно нет, картошки она сажает больше всех в округе. Ей и огорода мало — умудряется даже в палисаднике пару ведер прикопать.
Деревенские к закидонам соседки привыкли — у каждого свои тараканы. А Надежда верна себе: получив пенсию, первым делом загружает тележку крупами, макаронами и консервами — впрок. Соцработник Елена уже ученая: о поездках в райцентр лучше помалкивать. Стоит проговориться, как подопечная тут же надиктует список: халат, носки, отрезы ткани.
— Надежда Петровна, побойтесь бога, — пытается увещевать Елена. — Вы же прошлые покупки даже не распаковали, всё новенькое лежит!
Но старушка стоит на своем, как скала:
— Не твоего ума дело. Сказано — бери. Тебе государство за это деньги платит. Вот и исполняй.
К старости характер у бабы Нади стал совсем тяжелым. Упрется — трактором не сдвинешь. В голове застряла одна мысль, простая и несгибаемая, как гвоздь: закрома должны быть полными.
«Пусть лежит, — рассуждала она, оглядывая полки с провизией. — Есть не просит. Зато если мир рухнет — я королевой буду, а остальные голодать будут».
По соседству жил ее племянник Гришка. Мужик шебутной, бестолковый. Нигде долго не держался — язык у него был без костей, вечно с начальством собачился. Семью тоже не уберег. Жена его, Светка, терпела его выкрутасы, терпела, а десять лет назад плюнула на всё, забрала дочек и уехала куда глаза глядят.
«Правильно Светка сбежала», — думала Надежда, наблюдая через окно за бесцельными шатаниями племянника по двору.
Григорий жил случайными заработками, а как только ветер в карманах начинал свистеть — тут же возникал на пороге теткиного дома.
— Тетя Надя, спасай! — заводил он привычную шарманку, едва войдя в калитку. — Одолжи сотню до зарплаты. Нутро горит, мочи нет терпеть.
Надежда прекрасно знала: врет как сивый мерин. Какая зарплата, если он третий месяц без дела околачивается? И долг этот канет в лету. Но шла к комоду, гремя ключами. Жалко дуралея — все же кровинушка, сын покойной сестры.
— На, держи, — ворчала она, протягивая помятую бумажку. — Только даром не дам. Вон, иди грядки прополи, лебеда по пояс вымахала.
— Сделаем, все в лучшем виде! — оживлялся Гришка, цепко хватая купюру.
Но пока он лениво тюкал тяпкой, Надя нависала над ним грозовой тучей и пилила без остановки:
— Гляжу на тебя, Гришка, и диву даюсь. Четвертый десяток разменял, а за душой ни гроша, ни угла. Светка не выдержала, ушла, дети отца родного забыли. Кому ты такой нужен будешь, когда старость прижмет? Кто воды кружку подаст?
Племянник только отфыркивался:
— Ой, не начинай, теть Надь. Нормально живу. Сам себе указ.
И вот однажды, получив дежурную сотню и прослушав очередную проповедь о вреде пьянства, Григорий вдруг расправил плечи, оперся на черенок лопаты и гордо заявил:
— А зря ты, тетка, меня в бобыли записала. Не один я теперь.
— Это как же? — удивилась Надя. — Собаку, что ли, приютил?
— Бери выше! — ухмыльнулся он щербатым ртом. — Женщину из города привез, вот.
Когда Надежда увидела эту «городскую принцессу», у неё дар речи пропал. Какая там дама — такая же побитая жизнью и синяя, как сам Гришка. Лицо отечное, под глазами круги — видно, с зеленым змием она на короткой ноге.
Отведя племянника в сторону, Надя накинулась на него коршуном:
— Ты, Григорий, последние мозги пропил? Мать твоя сейчас в гробу переворачивается! Зачем тебе эта пьянь подзаборная? Она же тебя камнем на дно утянет.
— А может, у нас с Люськой любовь! — огрызнулся тот. — Чувства, понимаешь?
Баба Надя только рукой махнула. Какая там любовь — нашли друг друга два сапога пара.
Но, как говорится, пришла беда — отворяй ворота. Той же весной свалилась Надежда с тяжелой хворью, да так, что увезли её в районную больницу аккурат перед посевной. Лежит она на казенной койке, а сердце не на месте. Вчера только огород вспахали, земля как пух, влажная, самая пора сажать, а врач уперся рогом:
«Лежать минимум две недели, и никаких грядок».
«Две недели! — с ужасом думала Надежда, глядя в облупленный потолок. — Да за это время земля в камень превратится, вся влага уйдет. В сухую пыль, что ли, картошку кидать? Без урожая останусь, по миру пойдем».
И помочь, как назло, некому. Соцработник Лена в отъезде, дети по телефону только вздыхают: «Мам, работа, никак не вырваться». Ситуация безвыходная.
Скрепя сердце, набрала Надежда номер непутевого племянника. Гришка, выслушав просьбу, для важности помолчал, а потом сразу перешел к торгу. Сговорились на несколько тысяч: за эти деньги он обязался вместе со своей Люськой засадить всё картофельное поле.
— И палисадник! Про палисадник не забудь! — наставляла старушка в трубку, сжимая кнопочный телефон потеющими ладонями. — Ключ под порогом. Мурку покормить надо, она в доме заперта. Выпусти погулять, но потом обязательно назад загони, она у меня улицу не знает.
— Да не трясись ты, теть Надь, — бодро рапортовал Гришка, мысленно уже распиливая гонорар. — И картошку закопаем, и кошку спасем. Всё будет чин по чину.
Надежда положила трубку, но тревога грызла изнутри. Вроде и договорились, и родная кровь, а все равно страшно: как бы чего из дома не утащил. Хоть и не вор, но пьяница есть пьяница, а у них совести нет...
Спустя две недели вернулась хозяйка в родные пенаты — и глазам не поверила.
Григорий удивил — слово сдержал железно. Картошка посажена ровными рядками, кошка сытая на печи мурлычет.
Расплачиваясь, Надежда строго наказала деньги на еду пустить, а не в кабак нести.
— А я, тетушка, теперь птица вольная, — горестно вздохнул Гришка, пересчитывая купюры. — Выгнал я Люську. Пьет она по-черному, меня перещеголяла. Зачем мне такое счастье?
— И правильно, — кивнула баба Надя. — Баба с возу — кобыле легче.
Лето пролетело незаметно. Осень уже стояла на пороге, картофельная ботва пожухла и припала к земле — пришла пора копать.
А копать оказалось некому. На помощников словно порчу навели: соцработница Лена загремела в больницу, следом слегла дочь, а сына начальство услало в командировку к черту на кулички.
Звонки с обещаниями «потерпеть пару дней» не утешали — погода портилась на глазах.
На племянника надежды тоже не было. Выставив свою пассию за дверь, Григорий ушел в глухое пике. В редкие часы просветления он бродил по лесу, собирая грибы, чтобы тут же сменять их на спиртное. Толку от него сейчас было как от козла молока.
Глядя в окно, как соседи дружно машут лопатами, Надежда места себе не находила.
«Пропадет ведь всё! — накручивала она себя, нервно комкая занавеску. — Зарядят ливни, ударит мороз — и поминай как звали. Столько сил прахом пойдет!»
В конце концов, плюнув на отсутствие подмоги, она оделась и вышла в палисадник. Первый куст дался с трудом, спина с непривычки заныла. Но когда из земли выкатились крупные, гладкие клубни, усталость отступила. Азарт пересилил немощь.
«Ишь, какая уродилась! — довольно крякнула она, очищая от земли картофелину. — С кулак, не меньше. Грех такое добро в земле гноить».
И дело пошло. Она двигалась вдоль грядки так споро, орудуя лопатой, что молодые могли бы позавидовать.
— Петровна, ты чего одна жилы рвешь? — окликнул её через плетень сосед Петро. — Брось, мои сейчас закончат и к тебе перейдут, подсобят.
— Ждать у моря погоды — зубы на полку положить! — не разгибаясь, бросила баба Надя. — Без харчей зимовать не хочу!
— Тебе-то голодать? — хохотнул старик. — Не смеши людей. Ты ж каждую пенсию полмагазина выносишь, складывать поди некуда.
— Много будешь знать — скоро состаришься! — огрызнулась она, а про себя добавила: «Поговори мне еще, пень трухлявый». Хотя Петро был младше её лет на десять.
Одолев три ряда и передохнув после обеда, Надежда вернулась в палисадник. Остался самый трудный участок — у старой березы. Сколько раз зарекалась там сажать — корни мешают, земля тяжелая, — но жадность брала свое: каждый клочок земли должен работать.
Лопата вошла в грунт раз, другой, а на третий со звонким стуком уперлась в преграду. Ощущение было странное, словно не землю копаешь, а деревянный пол.
«Неужто корни березовые так сплелись?» — удивилась старуха и нажала сильнее. Лезвие скребануло, обнажив край чего-то ровного, сколоченного из досок.
Сердце забилось где-то в горле. Клад? По селу ходили байки, что на этом месте когда-то церковная земля была. Может, поповское золото наконец наружу вышло?
Забыв про усталость и уже мысленно пересчитывая миллионы, Надежда принялась лихорадочно раскидывать землю, воровато озираясь — не видит ли кто? Но улица была пуста. Яма расширялась, и радостное предвкушение сменилось липким холодком. На сундук с монетами находка походила мало.
Когда земля осыпалась окончательно, Надежда обмерла. Из ямы на нее скалился гроб. Небольшой, грубой работы, но на вид совсем свежий, будто вчера сколотили.
— Господи, помилуй! — выдохнула баба Надя.
Ноги подкосились, и она кулем осела в пыль прямо у края страшной ямы.
Первая мысль ударила как обухом по голове: Гришка. Больше некому. Это ведь его она нанимала весной огород копать. Вот ирод проклятый! В голове закружился вихрь панических мыслей. Сдать племянника властям? Так посадят дурака, и надолго. Но как иначе? Не брать же грех на душу, покрывая душегубство!
А кого он туда спрятал? Страшная догадка прошила сознание ледяной иглой: Люську! Ту самую, которую он якобы «прогнал». Видать, прибил собутыльницу в пьяном угаре лопатой, а чтобы следы замести, прикопал у тетки в палисаднике под березой.
Допился, идиот! И как теперь этот позор пережить?
Надежда осторожно принюхалась. И точно — почудилось ей, что от ящика тянет тошнотворным, сладковатым запахом тлена. Ну точно, мертвечина!
— Ой, беда-а-а! — не выдержала она и заголосила на всю округу.
Как назло, именно в этот момент мимо забора шлепала в галошах соседка Зинка — главная деревенская сплетница. Услышав вопль, она аж подпрыгнула и повисла на штакетнике:
— Ты чего ревешь, Петровна? Стряслось чего? Или спину прихватило?
Надежда подняла на нее безумные глаза и трясущейся рукой ткнула в яму:
— Там... Гляди, Зинка, гроб там!
Зинка вытянула шею, глянула вниз, увидела доски и ахнула так, что вороны с веток посыпались.
— Свят, свят, свят... — зашептала она, перекрестилась и, позабыв, куда шла, рысью припустила к магазину, где как раз толпился народ.
Деревенское сарафанное радио даст фору любому интернету. Десяти минут не прошло, а у забора Надежды уже бурлил стихийный митинг. Сбегались соседи, подтягивались зеваки даже с дальних проулков — уж очень красочно Зинка расписала находку. Люди толпились у раскопа, гудели, словно растревоженный улей, решая, что делать с ящиком.
— Вытаскивать надо, глянуть, кого там припрятали, — хорохорились смельчаки.
— Тебе неймется — ты и лезь! — пятились брезгливые. — Там зараза трупная. Вон дух какой тяжелый стоит!
— Раз такие нежные — чешите отсюда! — огрызались третьи. — Нечего тут воздух загораживать.
— Дык интересно же, страсть...
Наконец додумались дернуть участкового из райцентра. Тот примчался зеленый от злости: конец квартала, отчетность горит, а тут такой «подарок» — глухарь на ровном месте. Одно грело душу — личность душегуба, похоже, известна.
— Гришка это, ирод проклятый! — голосила баба Надя, размазывая слезы. — Опозорил весь род, гад! Люську свою придушил и у меня под носом зарыл.
— Точно его работа, — поддакивала толпа. — Люськи-то после той пахоты и след простыл. Мы грешным делом думали, в город умотала, как Гришка плел.
— Ага, в город... Тут она, корнеплоды удобряла, — цинично хмыкнул кто-то из задних рядов.
Надежде от этих слов дурно стало. Выходит, весь урожай в палисаднике — на мертвечине взошел? Есть картошку, которая соки из трупа тянула? Тьфу, мерзость какая!
— Так! Где гражданин подозреваемый? — сурово рыкнул участковый, шаря глазами по толпе.
— Ищи ветра в поле! Сбежал поди давно! — крикнули ему в ответ.
— Не спешите линчевать, — подал голос рассудительный староста. — Может, и не Гришка это вовсе. Вскрытие покажет.
При слове «вскрытие» зеваки боязливо шарахнулись к забору. У края ямы остались лишь участковый, староста да сама хозяйка. Впрочем, служивый быстро нашел управу на пару крепких мужиков, и те, кряхтя, взялись за ломы.
— Ух, тяжеленная, зараза! — пыхтел один, выволакивая ящик на свет божий. — Люська вроде тощая была, а весит как бегемот. Центнера полтора, не меньше.
— Да это доски намокли, ящик дубовый, — возразил напарник.
— Скажешь тоже! Фанера гнилая...
Чертыхаясь, мужики поддели крышку гвоздодером. Гвозди жалобно скрипнули, древесина хрустнула, и крышка с грохотом отлетела в бурьян.
Толпа, позабыв страх, разом вытянула шеи, жадно заглядывая в нутро ящика. Жутко до дрожи, но любопытство сильнее! Баба Надя тоже, пересилив ужас, скосила глаза вниз.
И в ту же секунду побелела, как полотно.
— Люди добрые, да что ж это делается! — завыла она страшным, надрывным голосом. — Как жить-то теперь?!
С этими воплями старуха в полном отчаянии рухнула грудью прямо на разверстый гроб. Староста едва успел подхватить её на лету, крепко прижав к себе.
— Надежда Семеновна, держитесь! — уговаривал он, а у самого лицо пошло красными пятнами от давившего изнутри хохота.
Участковый тоже поспешно отвернулся, пряча в усы неуместную ухмылку. Толпа, ничего не понимая, загудела с новой силой.
— Это у тебя, Надька, никак партизанский схрон с войны остался? — подал голос Петро, разглядывая содержимое ящика.
— Да иди ты к лешему, пень старый! — взвилась Надежда, переключая гнев на соседа. — Смеяться надо мной вздумали? Чьих рук дело? Кто посмел?!
— Моих, тетя Надя, моих рук дело, — раздался спокойный голос из-за спин.
Толпа расступилась, пропуская Григория. Он только вышел из лесу с полной корзиной грибов, увидел столпотворение у дома и решил, что тетка богу душу отдала, а тут вон какой поворот.
В яме, в том самом зловещем ящике, покоилась не убиенная Люська, а «золотой запас» бабы Нади: батарея вздувшихся, готовых рвануть консервных банок, потекшие, забродившие компоты, упаковки крупы, в которых кишмя кишели черви, и съеденная молью одежда, от которой остались лишь воспоминания да этикетки.
— Ты?! — Надежда аж задохнулась от возмущения. — Ах ты, ворюга! Как ты посмел мое добро трогать? Кто тебе право дал?
— Тетя Надя, ты бы спасибо сказала, а не глотку драла, — невозмутимо парировал племянник. — Я тебя от верной смерти спас.
— От какой смерти? Ты меня по миру пустил! Ограбил средь бела дня!
— От глупой смерти. Слыхала про такую болячку — ботулизм? — Григорий смачно сплюнул в траву. — Весной по ящику передачу крутили: семья поела старых консервов и полным составом на кладбище переехала.
— Ботулизм — штука серьезная, — авторитетно кивнул староста.
— Во-во, и я о том же, — подхватил Гришка. — Я когда весной кошку твою кормить пришел, полез в буфет за едой, а там — склад химического оружия. Банки вздутые, звенят аж. Я глянул — они у тебя везде распиханы: в диване, в шифоньере, в кладовке...
— Ты что же, обыск у меня учинил? По всем углам шарил? — схватилась за сердце старуха.
— Пришлось. Любопытно стало, сколько у тебя этого хлама. Набрал полную тачку с горкой. А шмотки эти... Ими даже пугало одевать стыдно, одна труха. Выкинуть надо было на помойку, но ты бы разве дала?
— Не дала бы! — рявкнула баба Надя, испепеляя его взглядом. — Я за это кровные деньги платила! Это мое имущество!
— Имущество... Ты про него все лето и не вспоминала даже! — фыркнул племянник.
— Не твоего ума дело! — Надежда вновь обрела командный бас и привычно рубанула воздух ладонью. — Ты вор! Пусть тебя в тюрьму сажают!
Участковый скривился, словно лимон проглотил. Весь этот балаган с «торжественным погребением» просрочки был ему сейчас нужен как собаке пятая нога — на участке тишь да гладь, а тут такое пятно на статистику.
— Надежда Семеновна, прекратите истерику, у меня уже в ушах звенит, — строго осадил он пенсионерку. — Разберемся. А ты, Григорий, отвечай как на духу: на кой черт ты этот цирк устроил? Свез бы хлам на свалку тихо-мирно. Зачем в ящик заколотил? Зачем в землю зарыл, будто человека хоронил?
— А это, гражданин начальник, инсталляция, — криво ухмыльнулся Гришка, явно гордясь произведенным эффектом. — Художественный жест. Хотел тетке наглядно продемонстрировать, до чего её жадность доведет. Прямиком в деревянный ящик.
Полицейский недоверчиво пнул носком сапога край ящика:
— Инсталляция, говоришь... А тару где добыл? Гроб-то новехонький, денег стоит. Спер где, сознавайся?
— Обижаешь, начальник! — картинно возмутился Гришка. — Всё по закону. У меня кореш в райцентре, Колян, в похоронном бюро трудится. Мы как-то сидели, употребляли... А он мне: «Слушай, есть у меня один ящик бракованный, неликвид. Забирай за пузырь, в хозяйстве сгодится». Ну я и забрал. Думал сперва под инструменты приспособить, а потом вот... муза посетила.
— Шутник, блин, — выдохнули в толпе с облегчением, кто-то даже нервно хихикнул. — А мы уж тебя в душегубы записали! Решили, ты там Люську свою припрятал.
— Люську? — расхохотался Григорий. — Да за что ее мочить? Ну, полаялись, дело житейское. Помирились уже, вернуться обещала.
— Врет он все! — не унималась баба Надя, вцепившись в форменный рукав полицейского. — Сергей Алексеевич, сажайте паразита! Он меня до инфаркта довел, издевался над пожилым человеком, ирод!
— Ладно, оформим, — устало вздохнул участковый, понимая, что просто так не уйти.
Гришку он действительно забрал в отделение и выписал пятнадцать суток «за мелкое хулиганство и нарушение общественного порядка» — скорее для профилактики, чтоб впредь неповадно было такие перформансы устраивать. Старушку ведь и правда удар мог хватить.
— Да она нас всех переживет, — философски качал головой Гришка, подписывая протокол. — Она ж двужильная. Только вот этот бзик с запасами… Муж ее покойный мучился, теперь моя очередь. Там же тушенка еще из девяностых была, музейная редкость!
— По сути ты прав, спас бабку от тяжелого отравления, — согласился участковый, закрывая папку с делом. — Но с формой подачи ты, парень, переборщил. Гроб — это уже перегиб.
В итоге пятнадцать суток Гришка, конечно, не отсидел. Участковый выпустил его уже через пару дней, когда страсти улеглись.
— Иди, — говорит, — домой, клоун. Но чтоб больше без этих твоих художеств!
Зла на него никто особо не держал, даже сама Надежда со временем остыла. Стала бы она есть тушенку времен царя Гороха? Вряд ли. Ей ведь не сама еда важна была, а сладкое чувство, что «закрома полны». Так спалось спокойнее.
Однако история эта бесследно не прошла. Слухи долетели до детей, и через неделю в деревне высадился семейный десант: сын с дочерью. Посмотрели они на перерытый палисадник, на мать, которая всё за сердце хваталась да таблетки глотала, и решили твердо: хватит.
— Всё, мама, — сказал сын, занося в дом пустые баулы для вещей. — Пожила одна, и будет. Собирайся, едем к нам.
Надежда поначалу в штыки встала, руками замахала, как мельница:
— Куда я поеду?! Вы в своем уме? А дом? А огород? А картошка?! Кто за хозяйством смотреть будет?
— Гришка присмотрит, — отрезала дочь тоном, не терпящим возражений. — А картошку мы купим, сколько надо. Хватит, мама, отвоевалась ты за урожай.
Побрыкалась баба Надя, поплакала для порядка, но смирилась. Поняла, что силы уже не те, да и жутко стало после того случая одной в пустом доме ночевать.
Теперь живет Надежда в городской квартире. Тепло, светло, вода горячая из крана бежит, в туалет на мороз бегать не надо. Поначалу дико было без земли, места себе не находила, в четырех стенах томилась, а потом ничего, привыкла. Втянулась.
В магазин она теперь ходит под строгим конвоем — либо с дочерью, либо с внучкой. Иной раз, по старой памяти, рука сама предательски тянется к полке, чтобы ухватить лишнюю пачку соли или пятый килограмм гречки про запас.
— Бабуль, ну ты чего? — смеется внучка, мягко, но настойчиво убирая её руку. — Куда нам столько? У нас и так кладовка ломится. Не война же на дворе.
Надежда посмотрит на неё, вздохнет тяжело, поставит пачку на место и вдруг улыбнется.
«И то правда, — подумает она. — Чего это я?»
Успокоилась старушка. Глядя на забитый холодильник и сытых внуков, она вдруг поняла простую вещь: на её век припасов хватит. А тот самый «черный день», которого она всю жизнь ждала и боялась... Может, он и вовсе никогда не наступит...