— Леха, а ты веришь, что мы потом... ну, куда-то деваемся? — Кузьмич смотрел на пляшущие языки пламени в костре, помешивая угли длинной палкой.
— В смысле? В рай, что ли? Кузьмич, ты чагу перепил? — Леха усмехнулся, протирая промасленной тряпкой свою любимую губную гармошку. — На кой мне рай? Там скучно, небось, и моторов нет.
— Да не в рай. А так... в лес обратно. В корни, в зверя... Вот эвенки говорят, что достойный охотник возвращается хозяином. Медведем или волком.
Леха перестал тереть инструмент и задумчиво постучал пальцами по колену. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук.
— Не знаю насчет медведя, старый. Я бы, наверное, вернулся кем-то, кто никому спуску не дает. Чтоб порядок навести, если вы тут без меня расслабитесь.
Он поднес гармошку к губам, и над ночной тайгой поплыла тягучая, щемящая мелодия вальса.
— Но ты это... не торопись проверять, — добавил он, отрываясь от игры. — Мы еще этот кордон на ноги не поставили.
Зима в этом году выдалась не просто лютая — она пришла как приговор. Настоящая, хозяйская, беспощадная зима, какая бывает только в сердце Восточной Сибири.
Снег лег рано, еще в середине октября, укрыв тайгу тяжелым, плотным саваном.
Под этим многотонным одеялом замерла жизнь: спали перепутанные корни вековых кедров, оцепенели мхи, затаились до весны черничники. Тайга не умерла, она затаила дыхание, превратившись в бесконечный храм холода.
Кузьмич, крепкий, кряжистый старик шестидесяти лет, вышел на крыльцо своего зимовья. Его борода, в которой седина давно победила былую рыжину, мгновенно покрылась инеем. На термометре, прибитом к стене, красный столбик сжался до отметки минус сорок два.
В руках егеря дымилась мятая эмалированная кружка с чифирем — чаем настолько крепким, что он вязал рот, заваренным на чаге и сушеном смородиновом листе. Пар поднимался вверх густыми клубами, растворяясь в морозном воздухе, который, казалось, звенел от стерильной чистоты. Каждый вдох давался с трудом, обжигая легкие, но Кузьмич любил этот воздух. Он был честным.
Вокруг стояла Тишина. Именно так, с большой буквы. Это было не просто отсутствие звуков, а плотная, ватная, почти физически осязаемая субстанция, давящая на барабанные перепонки. В городе тишина — это пауза между шумами. Здесь тишина была состоянием мира.
Год назад эта тишина была другой. Она была уютным фоном. В ней звучал хрипловатый смех Лехи, стук его инструментов, треск рации, звук губной гармошки по вечерам, отпугивающий злых духов. Теперь же тишина стала пустой и холодной, как склеп.
— Ну что, Туман, давит мороз? — спросил Кузьмич, не поворачивая головы. Голос прозвучал глухо, словно он говорил в подушку.
Рядом с ним, на вытертом половичке, лежал старый пес — западносибирская лайка по кличке Туман. Пес был под стать хозяину: седой, со шрамом на боку, полученным в схватке с секачом. Он положил тяжелую лобастую голову на валенок хозяина, тяжело вздохнул, выпустив облачко пара, и прикрыл глаза.
Туман тоже тосковал. Собаки чувствуют потерю острее людей, потому что не умеют себя обманывать надеждами. Он был живым напоминанием о том дне, когда жизнь на кордоне «Кедровый клык» раскололась на «до» и «после».
Кузьмич сделал мелкий глоток, но вкуса не почувствовал. В памяти, будь она неладна, снова всплыла та картина. Август. Жара. Болото, затянутое обманчиво яркой изумрудной ряской. Туман, тогда еще более резвый, по глупости погнавшийся за подранком-уткой. Всплеск, визг собаки, попавшей в «окно» трясины. И Леха... Алексей Петрович, его напарник, друг, почти брат, с которым они двадцать лет делили хлеб и патроны. Леха, который, не раздумывая ни секунды, бросился в чавкающую жижу. Он успел схватить пса за загривок, с нечеловеческой силой вытолкнуть его на кочку, но сам... Трясина не прощает резких движений. Она втянула его мгновенно, как голодный зверь. Кузьмич бежал к нему с шестом, кричал, но успел увидеть только руку, которая в последнем жесте не просила помощи, а махала — уходи.
Кузьмич тряхнул головой, с силой зажмурившись, прогоняя видение. Он ненавидел эти воспоминания. Они всегда приводили к одной и той же разъедающей мысли: «Почему он? Почему не я?». Леха был на десять лет моложе, веселее, жизнелюбивее. У него руки золотые были. Бывший авиамеханик, он любой мотор мог перебрать с закрытыми глазами, любую технику заставить работать ласковым словом. Дизель-генератор при нем урчал как котенок, а снегоход «Буран» летал, как иномарка. А Кузьмич? Бирюк бирюком, знающий только следы зверей да повадки леса. Кому он нужен?
Старик поднялся, кряхтя. Суставы ныли — верный признак перемены погоды, хотя небо было чистым.
— Пойдем, брат, в тепло. Нечего душу морозить. Хватит на сегодня глядеть.
Изба встретила их запахом сухой сосны, старых трав и печного дымка — запахом жилья. Внутри все было так же, как и при Лехе. Кузьмич маниакально сохранял порядок вещей, словно напарник просто вышел за водой.
На столе, покрытом клеенкой в красно-белую клетку, стояла перевернутая кружка напарника. На полке, рядом с потрепанными томами Джека Лондона и справочником грибника, лежала его старая губная гармошка — немецкая, трофейная , доставшаяся Лехе еще от деда. Леха говорил, что выменял её на мешок отборных кедровых орехов в юности, но Кузьмич знал — врет, бережет как память.
Кузьмич открыл дверцу печи-буржуйки и подкинул пару поленьев. Огонь благодарно загудел, жадно облизывая бересту. Старик сел за стол, тяжело оперся локтями и посмотрел на пустой стул напротив. В углу мерно тикали ходики.
— Скучно, Леха, — тихо сказал он в пустоту. — Ох, как скучно без тебя. Дизель опять барахлит, прокладку пробило. Я там проволокой подмотал, но ты бы руки оторвал за такой ремонт...
Он потянулся к полке, где в тени стояла непочатая бутылка с настойкой на золотом корне, но руку отдернул, словно от огня. Не помогало это. Первые месяцы пробовал — только хуже становилось, мутнее, и тоска превращалась в черную яму. Вместо бутылки он взял со стола старую отвертку с желтой ручкой, которую Леха забыл убрать в тот роковой день, и начал механически вертеть её в мозолистых пальцах.
День клонился к закату стремительно, как это бывает зимой. Солнце, красное, огромное и холодное, цеплялось за верхушки елей, окрашивая снег в зловещие багряные тона. Тени от деревьев удлинились, превращаясь в синие полосы, перечеркивающие поляну. И именно в этот момент, когда сумерки начали сгущаться, с крыльца донесся странный звук.
Скрип. Скрип. Скрип.
Звук был тяжелым. Как будто кто-то массивный, но предельно осторожный, пробовал ступеньки на прочность. Это не был человек — человек ходит иначе, ритмичнее. Но и не мелкий зверь.
Туман, дремавший у печки, мгновенно вскинул голову. Шерсть на загривке встала дыбом, превратившись в жесткий гребень. Но, что странно, лаять он не стал. Только глухо, утробно зарычал, не отрывая взгляда от двери.
Кузьмич снял со стены старую надежную двустволку ИЖ-27, привычным движением переломил стволы, проверил наличие патронов с картечью.
— Кто там шастает? Медведь-шатун? — прошептал он. — Рановато вроде для шатунов... Или волки пришли?
Сердце гулко застучало. Шатун — это смерть. Голодный, безумный зверь, которому нечего терять.
Кузьмич толкнул дверь ногой и выскочил на крыльцо, вскидывая ружье к плечу, готовый стрелять на поражение.
Но то, что он увидел, заставило его медленно, словно во сне, опустить ствол.
На нижней ступеньке, нагло усевшись на задние лапы и опираясь на передние, сидел зверь. Не волк. Не лиса. Не собака. Это была росомаха.
В тайге росомаху не любят. Её боятся до дрожи. Эвенки называют её «аку», что значит «дьявол». Охотники зовут «скунсовым медведем», «демоном севера». Считается, что в этом звере нет ничего святого: он разоряет капканы, портит запасы назло, гадит в избах, абсолютно бесстрашен и невероятно свиреп. Росомаха способна убить оленя, который в пять раз больше её. Говорят, что у росомахи нет души, только концентрированный голод и первобытная злоба.
Зверь был крупный, даже очень крупный для своего вида. Густая темно-бурая шерсть лоснилась, по бокам шли характерные светлые полосы, напоминающие шлею. Мощные лапы с широкими ступнями, позволяющими не проваливаться в снег, были оснащены когтями-крючьями. Маленькие круглые уши были плотно прижаты к широкой голове. А черные глаза-бусинки смотрели на человека.
Смотрели не с агрессией. Не со страхом. Они смотрели с каким-то пугающим, спокойным, осмысленным интересом.
— Ну, чего надо? — хрипло спросил Кузьмич, не поднимая ружья, но и не ставя его на предохранитель. — Шла бы ты своей дорогой, пакостница. Здесь тебе не столовая.
Росомаха не ушла. Она фыркнула, дернула мокрым черным носом, втягивая запах человека, дымка и оружейной смазки. А затем сделала то, от чего у бывалого егеря по спине побежали ледяные мурашки, колющие кожу как иголки.
Зверь поднял правую переднюю лапу с длинными, изогнутыми когтями и отчетливо постучал по деревянной ступеньке.
Тук-тук-тук.
Пауза. Росомаха склонила голову.
Тук-тук-тук.
Ритмично. Четко.
Кузьмич пошатнулся и схватился свободной рукой за ледяной косяк двери. Ноги стали ватными.
— Господи... — выдохнул он, и пар вырвался изо рта белым облаком. — Быть не может...
Леха. Это была привычка Лехи. Въевшаяся, автоматическая. Когда он о чем-то глубоко задумывался, решая сложную инженерную задачу, или просто ожидая, пока закипит чайник, или споря, он всегда так стучал пальцами по любой поверхности. Три удара, пауза, три удара. Кузьмич тысячу раз просил его перестать, потому что это раздражало. А теперь этот звук казался самой желанной музыкой.
Росомаха внимательно следила за реакцией старика. Казалось, она усмехнулась. Затем, словно потеряв интерес или решив, что для первого раза достаточно, зверь развернулся, демонстрируя роскошный пушистый хвост, и неторопливо потрусил в сторону леса. Движения его были странными, скачущими, но полными скрытой силы.
На краю поляны, у кромки черного ельника, зверь остановился, оглянулся и снова фыркнул. Звук был похож на короткий, хриплый человеческий смешок.
Кузьмич стоял на морозе в одной фланелевой рубахе, пока холод не начал жечь кожу огнем. Только тогда он заметил, что на нижней ступеньке, там, где сидел ночной гость, что-то темнеет на снегу.
Он спустился, скрипя ступенями. На припорошенной снегом доске лежал заяц-беляк.
Свежий, еще теплый. Аккуратно придушенный, но не растерзанный, не съеденный. Шкурка была целой.
— Подарок... — прошептал Кузьмич, поднимая добычу. Она была тяжелой. — Оброк принес?
Воспоминание ударило новой волной, вышибая дух. Прошлой зимой, когда Кузьмич свалился с жесточайшим радикулитом и не мог встать с нар неделю, Леха взял на себя всё хозяйство. Каждый день он приносил ему крепкий бульон. «На вот, старый, лечись. Заяц беговой, диетический, специально для твоей спины ловил!» — шутил он тогда, ложкой вливая варево в рот друга.
Старик стоял с мертвым зайцем в руках под звездным небом.
— Да ну нет... Бред какой-то. Деменция старческая. Точно, умом тронулся от одиночества. Надо в город, к врачам.
Но заяц был настоящим. И глубокие следы широких лап, уходящие в ельник, тоже были настоящими.
Следующие две недели превратились для Кузьмича в странную, сюрреалистичную игру. Росомаха приходила каждые три дня. Строго по расписанию. Всегда под вечер, когда тени становились длинными.
Сначала Кузьмич запирал Тумана в дровяном сарае, панически боясь, что пес, повинуясь инстинкту, сцепится с лесным хищником. Росомаха — боец страшный, она собаку порвет в лоскуты за секунды, не успеешь и глазом моргнуть. Но Туман, обычно яростный охранник, лающий на каждую белку, вел себя необъяснимо. Сидя в сарае, он скулил, царапал дверь, но в его голосе не было злобы или страха. Было нетерпение. Словно он хотел выйти поздороваться.
Однажды Кузьмич рискнул. Он сидел на крыльце, чинил старую лыжную крепь, когда из кустов вышла она. Зверь (Кузьмич мысленно уже начал называть его «Он» или «Брат», хотя пол животного определить было трудно) уверенно подошел к крыльцу. Туман, лежавший у ног хозяина, поднял голову, посмотрел на хищника, лениво вильнул хвостом (!) и снова положил морду на лапы, прикрыв глаза.
— Ты гляди... — пробормотал егерь, роняя отвертку. — Спелись? Договорились, что ли?
Росомаха поднялась по ступенькам. Кузьмич замер, сжимая в руке шило так, что побелели костяшки. Дикий зверь, самый опасный хищник тайги, в полуметре от человека — это нарушение всех законов природы, всех инструкций и здравого смысла. Но росомаха прошла мимо него, задев жестким боком его ногу, будто он был мебелью, и по-хозяйски зашла в открытую дверь избы.
— Э! Куда?! Ты чего удумал?! — Кузьмич вскочил, опрокинув банку с гвоздями.
Зверь был уже внутри. Он деловито обошел комнату, цокая когтями по полу. Обнюхал валенки, сохнущие у печки, фыркнул на березовый веник в углу. Потом легко, одним текучим движением, запрыгнул на лавку, а с нее — на стол.
— А ну брысь со стола! — рявкнул Кузьмич, входя следом. — Совсем страх потерял?
Росомаха замерла у полки. Черным блестящим носом она подтолкнула лежавшую там губную гармошку Лехи. Инструмент скользнул к краю и с тихим металлическим звоном упал на столешницу. Зверь сел перед ним, посмотрел на Кузьмича и издал требовательный звук — что-то среднее между рыком, ворчанием и мяуканьем. Потом снова толкнул гармошку носом к Кузьмичу.
Старик осел на табурет. Ноги отказались держать тело. В горле встал ком размером с кулак.
— Ты... Ты хочешь, чтобы я сыграл?
Зверь ждал. Его глаза, умные, глубокие, бездонные, смотрели прямо в душу, выворачивая её наизнанку. В них не было звериной пустоты. Там была память.
Дрожащими, непослушными руками Кузьмич взял гармошку. Металл был холодным. Он вытер ее рукавом рубахи, как это делал Леха. Поднес к губам. Дыхание перехватывало.
Мелодия полилась сама собой. Неуверенно, сбиваясь, но потом всё чище и громче. Это была простая, грустная песенка, которую они с Лехой любили играть у костра под треск сучьев. «На сопках Маньчжурии» — старинный вальс, полный тоски и величия.
Звуки наполнили избу, отражаясь от бревенчатых стен. И тут случилось невероятное. Росомаха легла на стол, положила голову на передние лапы и тихо, утробно завыла. Это не был вой волка на луну, полный леденящего ужаса. Это было пение. Зверь попадал в ноты. Он тянул звук именно там, где мелодия шла вверх, вибрировал на низких нотах и затихал на паузах.
Кузьмич играл, закрыв глаза, и по его щекам, заросшим щетиной, текли горячие слезы, падая на старый металл гармошки.
— Леха... Бродяга... Неужто ты? Как же тебя угораздило в шкуру-то такую?
Он закончил играть. Тишина вернулась, но теперь она не была пустой и мертвой. Она была наполнена пониманием и теплом.
Росомаха подняла голову, посмотрела на старика долгим взглядом, спрыгнула со стола и подошла к его ногам. Она потерлась жестким боком о валенок Кузьмича — жест абсолютного доверия, на который способны только домашние кошки.
— Ну, здравствуй, друг, — Кузьмич протянул руку и, замирая от собственной смелости, коснулся жесткой, как проволока, шерсти на холке зверя. Под рукой перекатывались стальные мышцы. Росомаха не укусила. Она лишь тяжело вздохнула и прикрыла глаза, принимая ласку.
В этот вечер Кузьмич впервые за год не чувствовал себя одиноким. Он растопил баню по-черному, и, пока мылся, зверь сидел в предбаннике, охраняя покой, как верный часовой.
Спокойствие нарушилось в середине марта, когда солнце уже начало пригревать по-весеннему, а снег покрылся ледяной коркой — настом. По утрам наст держал человека без лыж.
Утром Кузьмич услышал гул. Низкий, вибрирующий, нарастающий звук, от которого задрожали стекла в рамах и посыпалась сухая замазка. Вертолет.
Здесь, в заповедной зоне, полеты были категорически запрещены. Исключение — санитарные рейсы или МЧС при пожарах. Но звук был другим — не тяжелый рокот МИ-8, а стрекотание чего-то легкого.
Вертолет вынырнул из-за верхушек кедров. Это был частный, маневренный «Робинсон», выкрашенный в хищный, матовый черный цвет без опознавательных знаков. Машина сделала круг и нагло села прямо на поляне перед кордоном, взметнув вихрь снежной пыли, которая накрыла избу белым туманом.
Из вертолета вышли пятеро. Экипировка дорогая, качественная: теплые импортные мембранные костюмы, высокие ботинки, на поясах — охотничьи ножи, за плечами — автоматические карабины «Сайга» и «Тигр» с дорогой оптикой. Это были не туристы и не спасатели.
Во главе шел высокий, сухой мужчина лет пятидесяти с жестким, обветренным лицом, пересеченным глубокими морщинами. Он двигался уверенно, по-военному, экономя движения. Его глаза, холодные и серые, сканировали пространство.
Кузьмич вышел встречать гостей, заперев Тумана в доме от греха подальше. Росомаха, которую Кузьмич теперь звал просто Брат, исчезла в лесу при первых звуках винтов, растворившись как тень.
— Доброго здоровья, хозяин! — крикнул старший, не доходя до крыльца. Голос у него был властный, командирский, привыкший отдавать приказы, не терпящие возражений. — Принимай гостей. Геологи мы. Разведка недр.
Кузьмич прищурился, держа руки в карманах телогрейки. В правом кармане он сжимал рукоять ножа.
— Какая разведка в заповеднике? Тут и гвоздь ржавый без разрешения вбить нельзя, не то что бурить. Документы есть? Предписание?
Старший усмехнулся одними губами. Глаза остались ледяными.
— Документы у нас в порядке, отец. Я — Борис Иванович. Полковник в отставке. А это мои ребята. Нам бы передохнуть, чаю попить, да карту уточнить. Старые советские карты врут, а у тебя, говорят, глаз-алмаз, каждый овраг знаешь.
Кузьмич нутром чуял неладное. От этих людей пахло опасностью, табаком и ложью. Настоящие геологи не ведут себя так нагло. И глаза у них бегают, оценивают, ищут слабину. Они искали не просто руду.
Много лет назад, еще до того, как эти места стали строгим заповедником, Кузьмич и Леха нашли в одном из глухих распадков, в тридцати километрах отсюда, выход странной породы. Золото. Настоящая жила, выходящая почти на поверхность у ручья. «Рыжий ручей» — так они его назвали. Они тогда, молодые и горячие, поклялись друг другу: никому не скажем. Золото приносит кровь, грязь и смерть. Придут люди, перероют тайгу экскаваторами, отравят реки ртутью. Пусть лежит в земле, тайга целее будет. Они даже на своих рабочих картах это место специально пометили как «Змеиное болото», топь непроходимую, чтоб никто не сунулся.
— Чай попить можно, — сдержанно, через силу сказал Кузьмич. Законы гостеприимства в тайге святы, даже если гость тебе не по нутру. — А карт у меня нет. Все в управлении сдал, когда на пенсию оформлялся.
В доме разговор не клеился. Гости пили чай, морщились от отсутствия сахара, курили прямо в избе, стряхивая пепел на чистый пол. Смотрели цепко. Один из них, мордатый детина с бычьей шеей по кличке Лом, начал бесцеремонно шарить глазами по стенам, заглядывать за иконы в углу.
— Слышь, дед, а где напарник твой? Говорят, вас двое тут куковало.
— Помер напарник, — отрезал Кузьмич.
— Жаль, — сказал Полковник, крутя в руках дорогую зажигалку Zippo. — Царствие небесное. А нам говорили, он карту составлял. Любительскую. С пометками интересных мест. Минералы там, породы необычные. Хобби у него такое было.
— Нет никакой карты. И не было никогда.
Полковник перестал улыбаться. Лицо его окаменело, превратившись в маску. Щелкнула крышка зажигалки.
— Дед, не валяй дурака. Время — деньги. Мы знаем, что вы нашли «Рыжий ручей». Инвесторы очень заинтересованы. Мы не государство, мы частная структура. Мы щедро платим. Покажи место на карте, отведи нас туда — и мы уйдем. А ты купишь себе домик у моря, в Крыму, и внукам конфет.
— Убирайтесь, — тихо, но твердо сказал Кузьмич, вставая. — Это мой дом. И лес мой. И золота вашего тут нет. А если и есть — оно не для вас.
Ломать комедию они перестали мгновенно. Полковник кивнул. Лом, стоявший сзади, без размаха, профессионально ударил Кузьмича прикладом карабина под дых. Старик согнулся пополам, хватая ртом воздух, упал на колени. Его тут же скрутили, заломили руки за спину, стянули запястья жесткими пластиковыми стяжками так, что кожа побелела.
— В сарай его, — бросил Полковник, брезгливо вытирая руку, которой коснулся плеча егеря. — Пусть подумает до утра. Освежится. А мы пока тут осмотримся. Найдем записи — хорошо. Не найдем — дед заговорит. У стариков кости ломкие, долго не упорствуют. А нет — так и несчастный случай оформить можно. Тайга, дикие звери...
Тумана, который с яростным рыком попытался защитить хозяина, просто пнули тяжелым горным ботинком в живот. Пес жалобно взвизгнув, отлетел к стене и забился под кровать, тяжело дыша.
Кузьмича выволокли на мороз и бросили в холодный дощатый сарай, где хранился инструмент, сети и старый снегоход. Дверь подперли снаружи ломом.
Ночь опустилась на кордон тяжелая, беззвездная. Ветер выл в трубе, словно оплакивая судьбу егеря. В доме горел яркий электрический свет (они запустили генератор), слышался пьяный хохот — «геологи» нашли в подполе запасы настойки и соленых грибов. Они праздновали победу заранее.
Кузьмич лежал на старых промасленных мешках, пытаясь разгрызть пластиковые стяжки. Бесполезно. Современный пластик был прочнее стали. Зубы соскальзывали, десны кровоточили. Отчаяние накатывало черной удушливой волной. Не за себя боялся — жизнь прожита, и прожита честно. Боялся, что эти варвары найдут карту (а она была, спрятанная в тайнике под половицей), разворотят распадок, превратят райский уголок в лунный пейзаж.
Вдруг снаружи, у задней стены сарая, послышался шорох. Тихий, едва уловимый скрип снега. Потом скрежет когтей по гнилым доскам.
В углу сарая, где пол был земляной, грунт начал шевелиться. Кто-то рыл подкоп снаружи. Быстро, яростно, разбрасывая мерзлую землю комьями. Через десять минут в сарай просунулась широкая бурая мохнатая голова. Глаза блеснули в темноте.
— Брат! — выдохнул Кузьмич, не веря своим глазам. — Ты пришел...
Росомаха с трудом протиснулась внутрь, отряхнулась, разбрасывая комья земли. Она подошла к связанному человеку. Зверь обнюхал лицо Кузьмича, лизнул щеку шершавым языком. Потом спустился к рукам. Поняв проблему, зверь начал действовать. Челюсти росомахи, созданные природой, чтобы дробить мерзлые лосиные кости, — это страшный инструмент. Зверь аккуратно прихватил пластиковую стяжку клыками. Хруст. Пластик лопнул, как гнилая нитка.
Кузьмич со стоном распрямил затекшие руки, растирая запястья.
— Спасибо... Умница... Леха, ты гений. Теперь уходи. Беги в лес. У них ружья, оптика... Они тебя убьют.
Но росомаха не ушла. Она посмотрела на него тем самым взглядом, в котором читалась человеческая, лехина смекалка и злая решимость. Зверь фыркнул, словно говоря: «Я еще не закончил», и исчез в подкопе.
Кузьмич прильнул к щели в рассохшейся стене сарая, наблюдая за двором. То, что он увидел, заставило его поверить в мистику окончательно и бесповоротно.
Росомаха не побежала в спасительную чащу. Она, прижимаясь к земле, как черная тень, скользнула к вертолету, стоящему посреди поляны.
Леха был механиком от бога. Он знал технику до винтика. Он знал, где у любой машины болевые точки.
Зверь запрыгнул на полозья шасси. Бесшумно подтянулся. Щелкнули зубы. Росомаха не просто грызла металл в ярости. Нет. Она нашла гидравлические шланги тормозной системы несущего винта и управления шагом. Методично, аккуратно, один за другим, она перекусила их. Темная маслянистая жидкость начала капать на снег. Затем она добралась до пучка проводки внешнего освещения и навигации. Хруст — и вертолет ослеп.
Потом зверь соскользнул на снег и направился к куче снаряжения, которую браконьеры небрежно свалили под навесом, чтобы не тащить в дом. Там лежали дорогие рюкзаки с провизией, запасная одежда и коробки с патронами.
Росомаха, проявив свою истинную звериную натуру, сделала то, что умеет лучше всего — пометила территорию. Едкий, невыносимый, резкий мускусный запах, который невозможно смыть ничем и который держится месяцами, пропитал дорогие рюкзаки, пуховые спальники и коробки с едой.
Но это было не всё. Зверь вытащил из открытого ящика картонную пачку патронов для карабинов. Он не стал их есть. Он схватил пачку в зубы и унес в темноту, чтобы закопать в глубокий сугроб за баней. Вернулся за второй. За третьей.
— Ай да Леха... Ай да диверсант, — шептал Кузьмич, чувствуя, как в груди разгорается злая, веселая, отчаянная надежда. — Войну им объявил партизанскую!
В доме затихли. Видимо, кто-то решил выйти «до ветру».
Дверь открылась, на крыльцо вышел тот самый Лом, расстегивая штаны и сладко потягиваясь.
— Эх, воздух-то какой! Благодать! А звезды...
В следующую секунду он заорал так, что с елей посыпался иней. Росомаха, сидевшая в засаде прямо под крыльцом, выскочила молнией и цапнула его за ахиллово сухожилие — больно, до кости, но не смертельно. И мгновенно исчезла в темноте, растворившись в ночи.
— А-а-а! Сволочи! Там зверь! Волчара! Ногу прокусил! — вопил Лом, прыгая на одной ноге обратно в дом и падая в проходе.
Началась паника. Браконьеры высыпали на крыльцо с мощными фонарями и оружием. Лучи света метались по двору, выхватывая стволы деревьев, поленницу, угол сарая.
— Где он?!
— Вон там мелькнуло! У бани! Стреляй!
Грохнул выстрел карабина, разорвав тишину, как бумагу. Эхо покатилось по горам. Но стреляли в пустоту. Росомаха была уже в другом месте — за поленницей. Она издала странный звук, похожий на человеческий издевательский свист, отвлекая внимание.
— Окружай его! Это бешеный зверь!
— Он огромный, как медведь! Я видел глаза!
Полковник, единственный сохранявший хладнокровие, скомандовал, перекрывая гвалт:
— Отставить панику! Идиоты! Лом, проверь вертолет, мало ли что. Остальные — по периметру, держать сектора!
Лом, хромая и матерясь, побежал к вертолету посветить фонарем.
— Командир! — его вопль был полон ужаса. — Жижа течет! Шланги перерезаны! Течет все! Мы не взлетим!
— Что?! — Полковник побелел. — Кто перерезал? Дед в сарае! Кто еще?!
— Это не ножом! Это погрызено! Но... как-то слишком умно погрызено! Как будто знали, что грызть!
В этот момент Кузьмич понял: пора. Пока они в панике, пока они боятся темноты и неведомого зверя, у него есть шанс. Он нашел в углу старую, ржавую монтировку. Уперся ногами в землю и со всей силы ударил по доске в задней стене сарая, которую расшатал подкоп росомахи. Гнилое дерево поддалось.
Кузьмич, ободрав плечи, выбрался наружу и, прячась за тенями, пригибаясь к земле, пробрался к дому с задней стороны. Ему нужно было его ружье. Он знал, что браконьеры, обыскивая дом, бросили его старую двустволку в сенях, в углу, не посчитав серьезным оружием против их полувоенных карабинов.
Он влетел в темные сени, на ощупь нашел холодные стволы. Патронташ висел там же, на гвозде. Руки работали быстро, привычно, на мышечной памяти. Два патрона в стволы — щелчок замка. Еще два между пальцев левой руки — для быстрой перезарядки.
— А ну стоять! — Кузьмич с грохотом вышиб ногой дверь в горницу.
Браконьеры, сгрудившиеся у окна и обсуждавшие поломку вертолета, резко обернулись.
— Дед выбрался!
— Бросай оружие! — рявкнул Кузьмич, наводя черные зрачки стволов на грудь Полковника. — Положу всех!
Но их было четверо в комнате. Реакция у наемников была отменная. Лом, стоявший сбоку у печки, метнул в старика тяжелую эмалированную кружку. Она попала Кузьмичу в лоб, сбив прицел и ошеломив на секунду.
Кузьмич нажал на спуск. Выстрел грохнул в замкнутом пространстве как пушечный залп. Дробь ушла в потолок, вырвав кусок штукатурки и осыпав всех белой пылью.
На него навалились скопом. Сбили с ног, выкрутили ружье. Удар ногой в ребра. Еще один.
— Вязать его! Теперь прикончу, старый пень! — рычал Полковник, вытирая известковую пыль с перекошенного лица. — Никаких несчастных случаев. Просто исчезнет без вести.
Кузьмича, полуживого, выволокли на улицу.
— К скале его! Там сбросим на лед реки. Течение унесет, весной найдут где-нибудь в океане.
Их вывели на край обрыва, что нависал над замерзшей рекой. Высота метров двадцать. Внизу — острые торосы льда. Шансов выжить при падении — ноль.
Полковник достал из кобуры пистолет Макарова. Наставил его на лоб Кузьмича. Ветер трепал седые волосы егеря.
— Последний шанс, дед. Говори, где карта. Или летишь к своему напарнику.
— Да пошел ты... — сплюнул кровью на белый снег Кузьмич, глядя врагу в глаза. — Не будет тебе покоя в этом лесу. Лес все видит.
Полковник взвел курок.
— Ну, как знаешь. Прощай.
В этот момент с ветки старого кедра, нависающего над местом казни, словно пушечное ядро, вылетел Брат.
Росомаха не стала тратить время на мелких сошек. Зверь прыгнул на главаря. Прыжок был невероятным по дальности и ярости — прыжок отчаяния и самопожертвования.
Полковник, обладавший звериным чутьем, успел среагировать. Он повернулся и нажал на спуск. Выстрел. Пуля 9-го калибра ударила зверя в грудь прямо в полете, сбив дыхание. Но инерция и ярость росомахи были таковы, что тридцатикилограммовая туша зверя врезалась в Полковника, сбив его с ног.
Они покатились по снегу клубком. Рычание, крики, хруст ткани.
Браконьеры в ужасе открыли беспорядочную стрельбу, но боялись попасть в своего командира.
— Не стрелять! Заденете!
Росомаха, даже смертельно раненая, была страшна. Она рвала дорогую мембранную куртку, вгрызалась в руку, держащую пистолет, стараясь вырвать оружие. Полковник орал от боли и животного ужаса, пытаясь отпихнуть от себя разъяренного зверя, чья кровь заливала ему лицо.
Кузьмич воспользовался суматохой. Адреналин заглушил боль в сломанных ребрах. Он бросился вперед и подхватил выпавший в снег пистолет Полковника.
— Стоять! — его голос перекрыл шум схватки. Он выстрелил в воздух. — Следующая пуля в башку! Всем лечь мордой в снег!
Вид безумного, окровавленного старика с пистолетом и их растерзанного, кричащего командира отрезвил наемников. Они поняли, что игра проиграна.
— Сдаемся! Дед, не стреляй!
Зверь, почувствовав, что хозяин в безопасности, разжал челюсти. Он отпустил Полковника и медленно отполз в сторону, оставляя на снегу широкий, дымящийся красный след. Полковник, скуля и баюкая раздробленную клыками руку, отползал в другую сторону, бледный как полотно.
— Связать всех! Самим себя вязать! Друг друга! — скомандовал Кузьмич, не опуская пистолета. — У кого руки свободны будут — дырку сделаю!
Браконьеры, деморализованные, лишенные транспорта, искусанные и перепуганные «дьявольским медведем», подчинились. Кузьмич загнал их в тот же сарай, откуда сбежал сам, и запер на засов, дополнительно подперев тяжелым бревном.
Только после этого, шатаясь, он бросился к зверю.
Росомаха лежала на боку под старым кедром, там, где снег не был утоптан сапогами. Дыхание со свистом и хрипом вырывалось из пробитой груди. Розовая пена пузырилась на черных губах.
Кузьмич упал на колени, не чувствуя холода снега, пропитавшего брюки. Он отбросил пистолет.
— Брат... Леха... Ну зачем ты так? Зачем полез под пулю, дурак? Мы бы справились...
Зверь открыл глаза. Они уже мутнели, затягивались серой пеленой смерти. Но в них все еще теплился разум, та самая искорка.
Кузьмич стянул с себя куртку, оставшись в рубахе, и прижал её к ране зверя, пытаясь остановить кровь, но понимал — бесполезно. С такими ранами не живут даже росомахи.
Росомаха слабо шевельнулась. Она с невероятным усилием подняла правую лапу. Ту самую, которой стучала.
Когти коснулись морщинистой коры кедра.
Тук...
Пауза. Долгая, страшная пауза.
Тук...
Еще пауза.
Тук...
Тихо-тихо. Ритм затихал вместе с ударами сердца.
Кузьмич гладил жесткую шерсть, и слезы капали на морду зверя, смешиваясь с кровью.
— Я понял, Леха. Я все понял. Ты не уходил. Ты меня берег. Ты вернулся, чтобы я не сдох тут от тоски. Спасибо, брат.
Зверь сделал глубокий, последний вздох, похожий на человеческое облегченное «Бы-вай...», дернулся всем телом и замер. Тяжелая голова упала на узловатые корни. Лес вокруг затих. Ветер перестал выть. Тайга провожала своего героя.
Через два дня прилетел наряд полиции и егерей из областного центра — Кузьмич, вспомнив навыки напарника, сумел кое-как починить рацию в разбитом вертолете и вызвать подмогу на аварийной частоте.
Браконьеров, замерзших и тихих, увезли. Их ждал долгий срок — и за нападение, и за незаконное оружие, и за попытку разработки недр в заповеднике. Полковника увезли в госпиталь под конвоем.
Но Кузьмичу было все равно на их судьбу.
Когда вертолеты улетели, он вырыл могилу на том самом утесе, где они любили сидеть с Лехой и смотреть на закат. Земля была мерзлой, приходилось долбить ломом, но он не чувствовал усталости. Он похоронил зверя. Но не просто засыпал землей. Он соорудил над могилой высокую пирамиду из тяжелых камней, чтобы никто не потревожил покой. А в основание, в небольшую нишу, защищенную от дождя и снега, положил ту самую старую немецкую губную гармошку.
— Спи, Брат. Теперь отдыхай по-настоящему. Ты свой вахту отстоял.
Прошел месяц.
Апрель ворвался в тайгу бурно, яростно, с грохотом ломающегося льда на реке и хрустальным звоном капели. Тайга просыпалась, жадно пила талую воду.
Кузьмич изменился. Он сбрил клочковатую, неопрятную бороду, оставив аккуратные усы. Прибрался в доме, вымыл полы до блеска. Бутылки с настойкой исчезли — он вылил все содержимое в снег, решив, что хватит туманить голову.
Однажды вечером он достал из ящика стола старую, потрепанную записную книжку, надел очки и долго искал номер, который боялся набрать два года. Телефон спутниковой связи долго искал сигнал, шипел, но наконец длинные гудки пошли.
— Алло? — женский голос в трубке был удивленным и настороженным. Звонок со спутника — редкость.
— Маша... Дочка, — голос Кузьмича дрогнул, но он справился с собой. — Это папа.
На том конце повисла тишина.
— Папа? Господи, ты жив! Мы думали... Ты же молчал два года! Мы запрос посылали, нам сказали — ты отшельником стал, никого видеть не хочешь!
— Жив, родная. Прости меня, дурака старого. Я... я просто запутался. Я очень соскучился. Как там внуки? Васька, Леночка?
— Папа! — она заплакала, и этот плач был счастливым. — Приезжай к нам. Или мы к тебе. Васька уже в первый класс пошел, все про деда-егеря спрашивает, хвастается в школе, что у него дед — хозяин тайги.
Они проговорили час, не замечая времени и стоимости связи. Кузьмич впервые за долгое время смеялся. Искренне, раскатисто. Он пообещал, что летом, как только сойдет большая вода, ждет их в гости. Покажет тайгу, научит внука рыбачить на хариуса, покажет тропы зверей.
Положив трубку, он вышел на крыльцо. Вечер был теплым, пахло сырой, пробудившейся землей, хвоей и смолой. Туман сидел рядом, жмурясь на заходящее солнце. Пес тоже повеселел, шерсть заблестела.
Кузьмич достал из кармана новую губную гармошку — простенькую, китайскую, блестящую хромом, которую ему привезли пилоты спасательного вертолета по его просьбе взамен той, что осталась в пирамиде.
— Ну-ка, вспомним... Пальцы-то помнят?
Он приложил инструмент к губам и заиграл веселую, быструю, плясовую мелодию. Звуки летели над распадком, отражаясь от скал, пугая сонных ворон.
И вдруг из чащи, из густого подлеска, где только-только проклюнулась первая зелень, раздался ответный звук.
Тявк! Тявк!
Заливистый, молодой, дерзкий, щенячий лай. Но не собачий.
Кузьмич перестал играть. Сердце екнуло и замерло.
На опушку, смешно переваливаясь, выкатился молодой зверек. Росомаха-подросток, еще неуклюжий, лохматый, с непропорционально большими лапами. Он совершенно не боялся. Он смотрел на человека с любопытством, склонив голову набок.
Зверек сел на пушистый хвост, смешно дернул ухом и... нет, он не постучал. Он просто чихнул, громко фыркнул и начал валяться в остатках снега, играя сам с собой, ловя свой хвост.
Кузьмич улыбнулся. Широко, светло, как не улыбался уже много лет.
— Ну, здравствуй, крестник. Заходи, открыто. Чай пить будем. С молоком.
Он понял главное: те, кого мы любим, не исчезают бесследно в никуда. Они растворяются в этом мире — в шуме ветра, в течении быстрой реки, в блеске звериных глаз, в памяти. Леха выполнил свой долг, спас друга, уберег тайгу и ушел на покой, но жизнь продолжалась. Колесо повернулось. И эта жизнь была прекрасна.
Ветер подхватил мелодию гармошки, ставшую теперь гимном жизни, и понес ее дальше, над бесконечной, живой, вечной тайгой, которая хранит свои тайны только для тех, у кого чистое сердце.