Я нашла песок в кармане мужа. Он работал бухгалтером.
Это было в апреле, шесть лет назад. Я выворачивала его рабочие брюки перед стиркой – привычка, которую сама не помню когда завела – и из заднего кармана посыпалось. Жёлтое, крупное, с вкраплениями чего-то блестящего, похожего на слюду. Песок.
Виктор сидел в соседней комнате, смотрел новости. Я держала горсть в ладони и думала: откуда? Он каждый день ходит на завод, сидит в кабинете над документами. Главный бухгалтер. Белый воротничок. Ведомости, отчёты, цифры.
Откуда?
Я высыпала находку в мусорное ведро и ничего не спросила.
Через неделю – снова. Потом через две. Потом я перестала считать. Раз в неделю, иногда чаще, в карманах его брюк, в его куртке, однажды – в манжете рубашки. Тот же песок. Жёлтый, крупный, с искрами. Будто он носил с собой кусочек какого-то пляжа, которого я никогда не видела.
И я всё равно не спрашивала.
***
Мы с Виктором женаты тридцать лет. В этом мае будет тридцать. Я вышла за него в девяносто шестом, когда мне было двадцать два, а ему двадцать четыре. Он был худой, длинный, с плечами разной высоты – одно чуть выше другого, травма юности, упал с мотоцикла. Мне нравилось, как он молчит. Не угрюмо, а так, будто всё время что-то обдумывает. Он тёр переносицу, когда думал. До сих пор трёт.
В день свадьбы он подарил мне кулон. Овальный камень в серебряной оправе, размером с ноготь большого пальца. Бирюза. Мутная, неровная, с чёрными прожилками. Он сказал:
– Как твои глаза.
Я носила его много лет. Потом перестала – цепочка потемнела, да и как-то неловко стало в библиотеке ходить с украшениями. Но кулон лежал в шкатулке на комоде, и я иногда открывала, смотрела. Гладила пальцем.
Виктор никогда не был разговорчивым. Он из тех мужчин, которые делают, а не говорят. Когда у нас протекал кран – он чинил. Когда в девяносто восьмом родился Костя, и деньги кончились – он пошёл на вторую работу. Когда у меня болела спина – он молча растирал мне поясницу мазью, от которой потом воняло ментолом всё постельное бельё. Он не говорил «я тебя люблю», но я знала, что любит. По его рукам. По тому, как он чинил, нёс, растирал.
А потом появился песок.
***
Первый год я убеждала себя, что это ерунда. Ну песок. Может, он ходит через сквер, там детская площадка, может, прислонился к чему-то. Может, на работе ремонт, и он… Бухгалтерия. Какой ремонт.
Я искала объяснения, которые не ранили бы. Но в голове, где-то на дне, где я старалась не смотреть, уже поселилось другое.
Женщина.
Это слово я даже думать боялась. Будто, если подумаю – станет правдой. Но оно было там. Женщина. С пляжем. С песком. С чем-то, чего у нас с Виктором никогда не было.
Я стала замечать другие вещи. Каждую субботу он уезжал рано. Вставал в шесть, одевался тихо, уходил без завтрака. Возвращался к вечеру, уставший, с грязными ботинками. Молчал. Ужинал. Ложился спать.
Я не спрашивала.
Почему?
Потому что боялась ответа. Потому что тридцать лет – это не шутка. Потому что у нас сын, которому было двадцать два, когда всё началось, и который как раз тогда уехал в Москву на работу, и я осталась с Виктором вдвоём в нашей квартире, где за стеной вечно работал телевизор соседей, и я вдруг поняла, как мало мы разговариваем. Как давно. Может, всегда.
А может, просто было не о чем.
***
Мама жила в Калиновке, в сорока километрах от нашего города. Отец умер восемь лет назад. Мама осталась одна в доме с печкой и яблонями, которые сажала сорок лет назад. Ей почти восемьдесят. Голос низкий, с хрипотцой, говорит медленно, будто взвешивает каждое слово. Руки крупные, с выступающими венами, вечно в движении – то вяжет, то перебирает что-то, то просто теребит край скатерти.
Я приезжала к ней раз в месяц. Иногда чаще. Когда Виктор стал уезжать по субботам – чаще. Мне нужно было куда-то деть себя.
В то воскресенье, три года назад, мы сидели на её веранде. Июль, жара, я пила компот из её смородины и смотрела на участок, заросший крапивой по краям. Папа всегда косил, а теперь некому.
– Ты чего кислая? – спросила мама.
Я промолчала. Она ждала.
– Виктор странный, – сказала я наконец.
– Странный?
– Уезжает по субботам. Рано. Возвращается поздно. Молчит.
Мама отпила компот, поставила кружку.
– И?
– И я не знаю куда.
– Не спрашивала?
– Нет.
– Почему?
Я не ответила. Потому что тогда пришлось бы сказать про песок. Про женщину. Про то, чего я боюсь.
Мама смотрела на меня долго. Потом сказала:
– Мужик, который строит – не уходит.
Я не поняла.
– В смысле?
– В прямом. Твой отец, когда строил эту веранду, – она обвела рукой пространство вокруг нас, – он работал как проклятый. Три года. Выходные, отпуск, всё сюда. Я думала – сбежит от семьи, так измотается. А он говорил: для вас делаю. Для вас.
Она замолчала. Я вспомнила, как пахло на этой веранде, когда папа её достроил. Смолой и летом. Свежими досками.
– Виктор не строит, – сказала я. – Он бухгалтер.
Мама пожала плечами.
– Мужики по-разному строят.
Я тогда не поняла, что она имела в виду. Решила, что старческое. Мама любила говорить загадками.
***
Прошёл ещё год. И ещё. Песок в карманах стал частью моей жизни, как утренний кофе, как скрип подъездной двери, как храп Виктора по ночам. Я привыкла. Научилась не думать. Вытряхивала его в ведро, включала машинку, смотрела, как барабан крутится.
Но иногда, ночью, когда Виктор спал рядом, я лежала и смотрела в потолок, и всё возвращалось. Кто она? Как её зовут? Молодая? Красивая? Любит ли он её? Любил ли когда-нибудь меня – по-настоящему, не привычкой, а так, чтобы сердце?
Я вставала, уходила на кухню, пила воду из-под крана. Стояла у окна и смотрела на улицу, где даже в три часа ночи проезжали машины. Трогала пальцами кулон на груди – я стала снова его носить, сама не знаю почему. Может, как якорь. Напоминание: он когда-то подарил. Он когда-то сказал про глаза.
Виктор ни разу не проснулся, когда я вставала. Или просыпался, но делал вид, что нет. Не знаю, что хуже.
***
Костя приехал в марте этого года. Ему двадцать восемь, он работает программистом в какой-то большой компании, получает хорошо, снимает квартиру в Москве. Приезжает редко. Два-три раза в год. Звонит чаще, но коротко, по делу.
Он вошёл в нашу квартиру, обнял меня, потом Виктора, потом сел на кухне и сказал:
– Вы какие-то странные оба.
Я почувствовала, как сжалось внутри.
– Странные?
– Ну да. – Он смотрел на меня, потом на Виктора, который стоял в дверном проёме и молчал. – Как будто вы не разговариваете. Совсем.
– Мы разговариваем, – сказала я.
– Нет. – Костя покачал головой. – Я был здесь полчаса. Вы не сказали друг другу ни слова. Ни одного.
Виктор тёр переносицу. Молчал.
– Мам, – сказал Костя, – что происходит?
Я хотела соврать. Сказать – всё нормально, просто устали, просто возраст. Но посмотрела на сына, на его взрослое лицо, на глаза, в которых было что-то от Виктора – та же привычка смотреть прямо, не отводя, – и не смогла.
– Не знаю, – сказала я. – Честно. Не знаю.
Виктор вышел из кухни. Я услышала, как он надевает куртку в прихожей.
– Куда? – спросил Костя.
– Дела, – ответил Виктор. И ушёл.
Костя смотрел на меня.
– Мам.
– Да.
– Спроси его. Просто спроси.
Я хотела сказать, что не могу. Что боюсь. Что шесть лет носила в себе этот песок, и он уже стал частью меня, и если я спрошу – всё может рассыпаться. Как тот песок. Сквозь пальцы.
Но я только кивнула.
***
Прошло два месяца. Май. Наша годовщина через две недели. Тридцать лет.
Я так и не спросила.
Виктор продолжал уезжать по субботам. Песок продолжал появляться в карманах. Я продолжала молчать.
В ту субботу я проснулась рано. Виктор уже одевался – я видела его силуэт в полутьме спальни. Он натягивал джинсы, старые, с пятном краски на колене. Рубашку в клетку. Куртку.
– Виктор, – сказала я.
Он замер.
– Ты проснулась.
– Да.
Он стоял, не поворачиваясь. Я видела его спину. Плечи – одно выше другого.
– Мне надо… – начал он.
– Я знаю, – перебила я. – Дела.
Он повернулся. В темноте я не видела его лица, только контур.
– Нина.
– Да.
– Поехали со мной.
Я села в кровати. Сердце ударило так, что я услышала его в ушах.
– Куда?
– Поехали. – Он подошёл, присел рядом. Взял мою руку. Его ладонь была сухой и тёплой. – Просто поехали. Я покажу.
Я не знала, что сказать. Шесть лет. Шесть лет я ждала и боялась. И вот он говорит – поехали.
– Хорошо, – сказала я.
***
Мы ехали час. Виктор вёл, молчал, смотрел на дорогу. Я сидела рядом и смотрела в окно. Сначала город, потом пригород, потом трасса, потом просёлок. Лес. Поля. Деревня, которую я не знала, с покосившимися заборами и козой у обочины.
Я не спрашивала куда. Уже не боялась. Или боялась по-другому – не того, что увижу, а того, что не пойму.
Потом Виктор свернул на узкую дорогу, почти тропинку, и мы поехали между берёзами, ветки которых царапали крышу машины. И вдруг – просвет. И вода.
Река. Широкая, спокойная, с отражением неба.
И дом.
Небольшой, одноэтажный, обшитый светлым деревом. С верандой. С окнами, в которых отражалась вода. С участком, спускающимся к берегу.
К песчаному берегу.
Виктор остановил машину. Заглушил двигатель. Повернулся ко мне.
– Это, – сказал он.
Я смотрела на дом. На веранду. На реку.
– Что – это? – голос дрогнул.
– Это я строил. Шесть лет.
Я вышла из машины. Ноги не слушались. Я сделала шаг, другой. Подошла к дому. Провела рукой по обшивке. Тёплое дерево, гладкое под пальцами.
Виктор появился рядом.
– Я купил участок в двадцатом, – сказал он. – Копил на него пятнадцать лет. Откладывал с премий. Потом продал гараж – помнишь, ты ещё спрашивала, зачем. Нанимал людей, когда мог. Когда не мог – сам. Каждую субботу. Иногда по вечерам, после работы.
Я молчала. Не могла говорить.
– Ты говорила когда-то, – продолжал он. – Давно. Что хочешь дом у воды. Просыпаться и видеть воду. Помнишь?
Я помнила. Мы были молодые, нам не было и тридцати. Сидели на берегу какого-то пруда, летом, ноги в воде. Я сказала: хочу когда-нибудь жить у воды. Просыпаться и видеть. Он кивнул. Ничего не ответил.
Тридцать лет назад.
– Ты запомнил, – прошептала я.
– Я всё помню, – сказал он.
Я повернулась к нему. Он стоял, большой, нескладный, с плечами разной высоты, и тёр переносицу.
– Почему ты не сказал?
– Хотел показать готовое. К годовщине. Успел.
Я почувствовала, как что-то горячее бежит по щекам. Слёзы. Я плакала и не могла остановиться.
– Шесть лет, – сказала я. – Я думала…
– Что?
Я не смогла сказать «женщина». Не смогла. Глупо. Стыдно. Шесть лет.
Виктор подошёл, обнял меня. Он обнимал редко. Раньше – чаще. Теперь – редко. Но его руки были те же. Большие, крепкие, надёжные.
– Пойдём, – сказал он. – Покажу внутри.
***
Внутри пахло деревом. Свежим, смолистым. Как на маминой веранде, когда папа её достроил.
Маленькая прихожая. Кухня с окном на реку. Комната – одна, но просторная, с печкой в углу. Веранда – застеклённая, с видом на воду.
Я ходила, трогала стены, дверные ручки, подоконники. Он сделал это. Сам. Для меня.
– Веранду я по твоим словам делал, – сказал Виктор. – Ты рассказывала про отца. Как он строил. Я у Зои Павловны фотографию взял, старую. Там видно, какая конструкция. Постарался похоже.
Я вспомнила. Однажды, много лет назад, я рассказывала ему про папу. Про веранду. Про запах досок. Он слушал, молчал, тёр переносицу.
Запоминал.
– Мама знала? – спросила я.
– Нет. Только про фотографию. Я сказал – на память хочу. Она отдала.
Я вышла на веранду. Встала у окна. Река текла медленно, спокойно, бликовала на солнце. Берег – песчаный. Жёлтый. С вкраплениями чего-то блестящего.
Тот самый песок.
Я спустилась к воде. Присела на корточки. Набрала горсть. Он просыпался сквозь пальцы – тёплый, крупный, сверкающий.
Шесть лет он носил его домой. В карманах. На одежде. На ботинках. Ко мне.
А я думала…
Я встала. Виктор стоял у дома, смотрел на меня. Я пошла к нему. Медленно, потом быстрее. Обняла.
– Спасибо, – сказала я.
Он молчал. Только держал меня крепко.
– Я дура, – сказала я ему в плечо.
– Нет.
– Дура. Шесть лет думала не то.
– Что думала?
Я отстранилась. Посмотрела ему в глаза. Карие, с жёлтыми крапинками вокруг зрачка. Как тогда, тридцать лет назад.
– Песок в карманах, – сказала я. – Каждую неделю. Ты уезжаешь, молчишь, возвращаешься уставший. Я думала – кто-то есть. Другая.
Он смотрел на меня. Потом его лицо дрогнуло. Не улыбка – что-то другое. Удивление? Боль?
– Нина.
– Да.
– Я ездил сюда. Только сюда. Больше никуда.
– Я знаю. Теперь знаю.
Он снова обнял меня. Долго. Молча.
***
Мы просидели на веранде до вечера. Пили чай из термоса, который Виктор взял с собой. Смотрели на реку. Молчали – но теперь молчание было другим. Не пустым, а полным.
Он рассказывал про дом. Как рыл фундамент – сам, лопатой, три месяца. Как ставил стены. Как крышу пришлось переделывать дважды, потому что протекла. Как вёз брёвна на своём старом прицепе и однажды застрял в грязи по самые оси.
Я слушала. Представляла его – в этих старых джинсах, с пятном краски на колене, с грязными ботинками. Как он работал. Один. По субботам. По вечерам. Шесть лет.
– Почему не попросил помочь? – спросила я. – Хотя бы Костю.
– Хотел сам.
– Почему?
Он помолчал. Потёр переносицу.
– Ты столько для семьи делала. Работала. Костю растила. Меня терпела.
– Терпела? – я усмехнулась. – Ты не пьёшь, не гуляешь, деньги домой несёшь. Что там терпеть.
– Я молчу много, – сказал он. – Знаю. Ты же… ты общительная. Тебе, наверное, тяжело было.
Я не знала, что ответить. Тяжело? Да. Наверное. Иногда. Но я давно перестала об этом думать. Привыкла.
– Я хотел, чтобы ты знала, – сказал он. – Что я… ну. Что я люблю тебя.
Он сказал это странно, неловко, будто слова застревали в горле. Виктор никогда не был мастером слов. Он делал. А не говорил.
Но сейчас он сказал.
– Я тоже, – ответила я. – Тебя. Люблю.
Мы смотрели на реку. Солнце садилось, вода стала розовой, потом оранжевой. Я достала из-под воротника кулон. Бирюза. Мутная, неровная, с чёрными прожилками.
– Ты носишь, – сказал Виктор.
– Ношу. Давно.
Он взял кулон в руку, посмотрел.
– Как твои глаза, – сказал он. – Помнишь, я говорил?
– Помню.
Он отпустил кулон. Тот лёг мне на грудь, тёплый от его ладони.
– Река такого же цвета, – сказал он. – Летом, когда солнце. Я смотрел и думал о тебе.
Я взяла его руку. Большую, с мозолями, которых раньше не было. Мозоли от работы. От стройки. От дома.
– Поживём здесь? – спросила я.
– Если хочешь.
– Хочу. Хотя бы летом. Потом – посмотрим.
Он кивнул.
***
Вечером мы поехали домой. Виктор вёл, я смотрела в окно. Темнело. Лес стал чёрным, только фары выхватывали стволы берёз.
Я думала о маме. О том, что она говорила три года назад. Мужик, который строит – не уходит. Она знала? Или просто чувствовала?
Я думала о Косте. Он был прав. Мы не разговаривали. Но, может, теперь станем. Или нет. Может, мы просто будем жить – у реки, в доме, который Виктор построил своими руками. Молчать вместе. Смотреть на воду.
Этого достаточно.
Когда мы подъехали к нашей девятиэтажке, Виктор заглушил мотор, но не вышел. Сидел, держась за руль.
– Я думал, ты спросишь, – сказал он.
– О чём?
– О песке. Я ждал шесть лет. Думал – спросит. Но ты не спрашивала.
Я повернулась к нему.
– Я боялась.
– Чего?
– Ответа.
Он смотрел на меня. В темноте машины я видела только контуры его лица.
– Я бы сказал правду, – произнёс он. – Если бы ты спросила. Не стал бы врать.
– Я знаю.
– Но ты не спрашивала. И я думал – может, ты не хочешь знать. Может, тебе всё равно.
Я почувствовала, как сжалось горло.
– Мне не всё равно. Никогда не было всё равно.
Он кивнул. Взял мою руку.
– Я плохо говорю, – сказал он. – Всегда плохо говорил. Но я хочу, чтобы ты знала. То, что я делаю – это для тебя. Всегда было для тебя.
Я сжала его руку.
– Я знаю, – сказала я. – Теперь – знаю.
***
Через две недели была наша годовщина. Тридцать лет. Мы провели её там, у реки. Взяли с собой шампанское – дешёвое, сладкое, какое пили на свадьбе в девяносто шестом. Сидели на веранде, смотрели на воду.
Костя позвонил утром, поздравил. Спросил, как дела. Я сказала – хорошо. По-настоящему хорошо.
– Помирились? – спросил он.
– Мы и не ссорились, – ответила я.
Он помолчал.
– Но что-то изменилось?
– Да, – сказала я. – Что-то изменилось.
Я не стала рассказывать про дом. Это будет сюрприз. Когда приедет летом – увидит сам.
Мама тоже позвонила. Голос хриплый, медленный.
– Тридцать лет, – сказала она. – Много.
– Много.
– Виктор хороший мужик.
– Да, мам. Хороший.
Она помолчала.
– А ты куда пропала-то? Звоню домой – нету.
Я улыбнулась.
– Мы в загородном доме, мам.
– В каком ещё доме?
– В нашем. Расскажу потом.
Она хмыкнула.
– Загадки разводишь.
– Научилась у тебя.
Она рассмеялась – низко, хрипло – и положила трубку.
***
Вечером я вышла к реке. Виктор что-то чинил внутри – кажется, дверную ручку, которая заедала. Я спустилась к воде, к песчаному берегу.
Солнце садилось. Река была бирюзовой, как камень в моём кулоне. Как мои глаза, говорил Виктор. Я не знала, правда ли. Но мне нравилось так думать.
Я села на песок. Набрала горсть. Жёлтый, крупный, с вкраплениями слюды. Тот самый. Песок, который шесть лет приносил домой мой муж. Который я вытряхивала из его карманов. Который считала знаком измены.
А это был знак любви. Просто другой. Молчаливой. Упрямой. Настоящей.
Песок просыпался сквозь пальцы. Тёплый от вечернего солнца.
Шесть лет.
Он нёс его ко мне. Каждую неделю. Маленький кусочек этого места. Этой мечты. Этого дома, которого ещё не было, но который он строил – для меня.
Я встала. Отряхнула руки. Пошла обратно к веранде.
Виктор стоял в дверях, смотрел на меня. Большой, нескладный, с плечами разной высоты. Молчал.
Я подошла, встала рядом.
– Красиво, – сказала я.
– Да.
– Ты хорошо выбрал место.
Он кивнул.
– Я смотрел много. Долго искал. Чтобы река была. Чтобы тихо. Чтобы тебе понравилось.
Мне понравилось. Очень. Но я не могла найти слова. Слова – это не моё. И не его. Мы оба молчим. Просто по-разному.
Я взяла его за руку. Он сжал мою ладонь.
Мы стояли и смотрели на реку. На воду, которая текла медленно и спокойно. На берег, на песок, который теперь был не тайной, а ответом.
Шесть лет он строил.
Шесть лет я боялась.
Теперь – стоим вместе.
Этого достаточно.