Чашка выскользнула из пальцев и разбилась о пол.
Зинаида Павловна не пошевелилась. Стояла посреди кухни, прижав ладонь к груди, и слушала.
Костя играл в комнате. Простенькую мелодию – тихую, в миноре, с переходом в мажор к финалу. Ничего особенного. Упражнение для начинающих. Так, во всяком случае, должно было быть.
Но у неё перехватило дыхание.
Чай растекался по линолеуму. Осколки белого фарфора – того самого сервиза, что остался от матери – лежали вокруг, как странные цветы. Зинаида смотрела на них и не видела.
Мелодия лилась из комнаты внука. Простая. Знакомая. Невозможная.
– Бабуль, ты чего? – Костя выглянул из комнаты. Вихор на макушке торчал в сторону, локти и колени острые, как у всех мальчишек его возраста. – Разбила что-то?
– Ничего, – она с трудом разлепила губы. – Играй дальше.
– Да я уже закончил. Это последнее, что учитель дал.
Зинаида медленно опустилась на табуретку. Ноги держали плохо. В висках стучало.
Эта мелодия. Господи. Эта мелодия.
– Костенька, – голос предательски дрогнул, – а как называется?
Внук пожал острыми плечами. Девять лет – возраст, когда название мелодии значит куда меньше, чем возможность побыстрее убежать во двор.
– Не знаю. Геннадий Сергеевич не говорил. Просто дал ноты.
Геннадий.
Зинаида закрыла глаза. Мир качнулся и поплыл.
Пятьдесят шесть лет. Пятьдесят шесть лет она не слышала этой мелодии. Но узнала с первых нот. Как собственное сердцебиение. Как голос матери. Как запах сирени в том далёком мае.
***
Валентина вернулась с работы около семи.
К этому времени Зинаида Павловна успела убрать осколки, вытереть чай и усесться в своей комнате – в кресле у окна, напротив фикуса.
Фикус рос здесь уже двадцать лет. С того дня, как Зинаида переехала к дочери после смерти мужа. Коля умер тихо, во сне – сердце остановилось. Врачи сказали: быстро, не мучился. Как будто это должно было утешить.
Фикус помнил те дни. И многое другое. Зинаида иногда разговаривала с ним – просто так, когда никого не было дома.
Сейчас она молчала.
– Мам, ты чего в темноте? – Валентина включила свет. Под пятьдесят ей, морщинки у глаз, в волосах – первые нитки серебра. Когда успела постареть? – Костя сказал, ты чашку разбила. Плохо себя чувствуешь?
– Нет. Просто задумалась.
Валентина присела на край кровати. Посмотрела внимательно.
Зинаида знала этот взгляд. Дочь унаследовала его от отца – Коля тоже так смотрел, когда чуял неладное. Спокойно, выжидающе. Без нажима.
– Мам. Что случилось?
Зинаида Павловна держалась прямо – привычка, въевшаяся за семьдесят три года. Спина ровная, плечи развёрнуты. Когда-то мать учила: не горбись, это некрасиво. Зинаида и не горбилась. Даже когда хотелось свернуться клубком и спрятаться.
– Валечка. Ты далеко записала Костю? В какую школу?
– В музыкальную? На Чехова, ближайшая к дому. Там хорошие педагоги, мне Света с работы рекомендовала. А что?
– Кто его учитель?
– Я же говорила. Геннадий Сергеевич. Волков, кажется. Пожилой, но дети его любят. – Валентина нахмурилась. – А почему спрашиваешь?
Волков. Геннадий Сергеевич Волков.
Зинаида медленно кивнула.
В груди что-то ворочалось – большое, горячее. Как будто кто-то ковырял старую рану, затянувшуюся много лет назад. Оказалось – не затянувшуюся. Просто прикрытую коркой.
– Мам, да что такое?
– Ничего, Валечка. Просто старые воспоминания.
Она поднялась. Подошла к комоду. Тому самому, который помнил ещё бабушку – тяжёлый, дубовый, с медными ручками в форме львиных голов. Выдвинула нижний ящик.
Там, под стопкой постельного белья, лежала коробка из-под конфет. Красная, жестяная, с облезшей надписью «Красный Октябрь». Зинаида достала её, откинула крышку.
Фотографии.
Старые, чёрно-белые, с зубчатыми краями. Пахли чем-то далёким – пылью и временем.
Она перебирала их медленно. Школьный выпускной. Первомайская демонстрация. Мать в молодости – красивая, строгая. Отец – которого Зинаида почти не помнила, он умер, когда ей было пять.
И – та самая.
Танцплощадка. Лето. Девушка в светлом платье и парень с баяном на коленях. Оба смеются – молодые, счастливые, бесконечно глупые в своей уверенности, что впереди целая жизнь.
Зинаида провела пальцем по его лицу. По линии челюсти. По улыбке.
Ей было семнадцать. Ему – девятнадцать. Целая жизнь назад.
– Это кто? – Валентина заглянула через плечо.
Зинаида долго молчала.
– Один человек, – сказала наконец. – Которого я когда-то очень любила.
***
То лето пахло сиренью и его музыкой.
Зина познакомилась с ним на танцплощадке в парке – том самом, где сейчас построили торговый центр. Тогда там были деревянные скамейки, гирлянды лампочек и небольшая эстрада для оркестра.
Она пришла с подружками – Ниной и Людой. Обеим уже по восемнадцать, обе работали на швейной фабрике. Зинаида только окончила школу, сдала экзамены. Впереди маячил педагогический – хотела стать учительницей.
Оркестр был самодеятельный – ребята из заводского клуба. Играли модные танцы, иногда что-то медленное. Зина танцевала с каким-то парнем в клетчатой рубашке, когда заметила его.
Он сидел за пианино на краю эстрады. Не главный инструмент – так, аккомпанемент. Но что-то в его руках притягивало взгляд. Длинные пальцы летали по клавишам легко, почти небрежно. Как будто это было проще простого.
Он поднял голову. Встретился с ней глазами.
Улыбнулся.
Зина споткнулась о ногу партнёра и чуть не упала.
После танцев он нашёл её сам. Подошёл – высокий, худой, с чуть раскосыми глазами и улыбкой, от которой что-то обрывалось в животе.
– Меня Гена зовут, – сказал он. – Геннадий Волков.
– Зина.
– Я видел, как ты танцевала. Красиво.
Она покраснела. Потом они разговаривали – о музыке, о планах, о жизни. Он учился в музыкальном училище, но хотел в консерваторию. Мечтал стать композитором.
– Я сочинил одну мелодию, – сказал он. – Сегодня. Хочешь послушать?
Она хотела.
Клуб был закрыт, но у Гены нашёлся ключ – он иногда репетировал там по вечерам. В тёмном зале, освещённом только светом уличного фонаря из окна, он сел за пианино.
И заиграл.
Тихая мелодия в миноре. Простая, почти детская. Но с чем-то внутри – с каким-то светом, пробивающимся сквозь грусть. С переходом в мажор к финалу – как будто после долгой зимы вдруг выглядывает солнце.
– Это для тебя, – сказал он, закончив. – Я её сегодня придумал. Когда увидел тебя.
Зина не знала, что сказать. Никто никогда не сочинял для неё музыку.
– Спасибо, – прошептала она.
Он улыбнулся. И она поняла, что пропала.
Четыре месяца. У них было всего четыре месяца.
Прогулки по набережной до темноты. Разговоры обо всём на свете. Письма – когда не могли увидеться, он писал, и она хранила эти письма под подушкой. Мечты о будущем – глупые, смешные, невозможные.
Он поступил. Консерватория. Москва.
Провожала его на вокзале. Платформа пахла углём и разлукой.
– Я вернусь, – сказал он, держа её за руки. – Обязательно. Каждое лето буду приезжать. А когда закончу – вернусь насовсем. Дождись меня.
– Дождусь.
Поезд тронулся. Его лицо за стеклом – родное, любимое.
А потом – тишина.
Он писал. Каждую неделю – письмо. Она знала, потому что он обещал. И первое письмо пришло – она его получила. Читала сто раз, выучила наизусть.
А потом письма перестали приходить.
Неделя. Две. Месяц.
– Бросил, – сказала мать. Она никогда не одобряла этого музыканта. Несерьёзный, говорила. Ветер в голове. – Говорила я тебе.
– Он не мог, – Зина не верила. – Может, потерялись?
– Конечно, конечно. Потерялись. И первое письмо тоже потеряется, и второе. Все потеряются. Очень удобно.
Зина ждала. Неделю, другую. Написала сама – один раз, потом второй. Ответа не было.
Через три месяца перестала ждать.
Через полгода вышла замуж.
Коля Никитин работал бухгалтером на той же швейной фабрике, где трудились Нина с Людой. Серьёзный, надёжный, с хорошей зарплатой и квартирой от предприятия. Мать одобрила.
– Вот это человек, – говорила она. – Не чета твоему музыканту.
Зина кивала.
Она любила Колю? Наверное. Со временем. Той любовью, которая вырастает из привычки, из общих забот, из ночей рядом. Уважала – точно. Была благодарна – за детей, за дом, за спокойную жизнь.
Но когда Коля умер, она плакала три дня.
А когда услышала ту мелодию – не могла дышать.
Разница есть.
***
Она пошла в музыкальную школу на следующий день.
Сказала Валентине – проветриться, погода хорошая. Сказала себе – просто посмотрю. Издалека. Удостоверюсь.
В чём удостоверюсь – не думала.
Школа располагалась в старом двухэтажном здании с высокими окнами и облупившейся штукатуркой. Когда-то здесь был купеческий особняк, потом поликлиника, теперь – детская музыкальная школа номер три. Вывеска над входом: «ДМШ №3 им. П. И. Чайковского».
Из открытой форточки на втором этаже доносились звуки – кто-то разучивал гаммы. Неуверенно, с запинками. Но старательно.
Зинаида остановилась у ограды.
Февраль выдался мягкий – почти без снега, с серым небом и влажным ветром. Деревья стояли голые, только ёлки зеленели вдоль забора.
Рядом со входом была скамейка. Жёлтая, облезлая, с чугунными ножками в форме лап. На ней сидел пожилой мужчина в сером пиджаке.
Сидел, откинувшись на спинку, закрыв глаза. Слушал гаммы.
Зинаида смотрела.
Седые волосы – поредевшие, зачёсанные назад. Морщины – глубокие, вокруг глаз и рта. Под восемьдесят ему, не меньше. Тяжёлые веки, опущенные плечи.
Но что-то в посадке головы. В длинных пальцах, лежащих на колене. В том, как он чуть наклонил голову, вслушиваясь в музыку.
Сердце ударило так, что потемнело в глазах.
Это он.
Она стояла и смотрела, не в силах сделать шаг. Как будто ноги вросли в землю. В голове было пусто и гулко.
Пятьдесят шесть лет.
Пятьдесят шесть лет она жила, работала, растила детей, хоронила мужа, нянчила внуков. Пятьдесят шесть лет просыпалась по утрам, пила чай, смотрела телевизор, ходила в магазин. Пятьдесят шесть лет не думала о нём – почти не думала, – потому что какой смысл? Он её бросил. Уехал и не вернулся. Как мать и говорила.
А теперь он сидел на скамейке в двадцати метрах от неё.
Гена открыл глаза.
И увидел её.
Мир замер.
Гаммы наверху продолжались – до-ре-ми-фа-соль, – но Зинаида их не слышала. Слышала только собственное сердце. Громкое, как барабан.
Он медленно поднялся. Опёрся рукой о спинку скамейки. Сделал шаг. Ещё один.
Остановился.
– Зина?
Голос был тот же – глуховатый, негромкий, с хрипотцой на низких нотах. Только тише. И старше. И с какой-то надломленностью, которой раньше не было.
– Зина. Это ты.
Она хотела что-то сказать. Ответить. Спросить – почему, как, зачем.
Не смогла.
Только кивнула.
Он подошёл ближе. Медленно, осторожно, как будто боялся её спугнуть. Остановился в двух шагах.
И смотрел.
Смотрел на неё так, словно боялся, что она исчезнет. Растает. Окажется галлюцинацией старого человека, которому слишком много вспоминалось по ночам.
– Я ждал, – сказал он. – Пятьдесят шесть лет ждал.
Зинаида почувствовала, как по щеке катится слеза. Потом другая.
Она не плакала с похорон Коли.
– Ты не писал, – прошептала она.
Он покачал головой.
– Я писал. Каждую неделю. Сто четырнадцать писем за два года. Ни одного ответа.
В голове зашумело.
– Я не получала.
– Знаю. Теперь знаю.
***
Они сидели на той скамейке. Жёлтой, облезлой, у входа в школу. И разговаривали.
Точнее – он говорил. Она слушала. Потому что не могла – слова застревали в горле.
Он рассказывал.
Как писал ей каждую неделю – в среду, после занятий. Как бегал к почтовому ящику каждый день, ждал ответа. Как не дождался – ни одного письма за два года.
– Я думал, – он смотрел перед собой, на голые ветки каштана, – что ты встретила кого-то. Что разлюбила. Что я был дураком, надеясь, что ты будешь ждать.
– Я ждала.
– Знаю. Теперь знаю.
Через год он приехал – на летние каникулы. Пришёл к её дому. Соседка сказала: вышла замуж. Месяц назад. Уехала с мужем.
– Я стоял у твоего подъезда, – голос глухой. – Долго стоял. Не мог поверить.
– Мама сказала, что ты бросил. Что музыканты все такие.
Он кивнул.
– Твоя мать. Я к ней приходил. Она сказала: Зина счастлива. Не лезь. Сказала: она любит мужа.
Зинаида закрыла глаза.
Мать умерла двадцать лет назад. Тихо, во сне, как и отец когда-то. Зинаида тогда плакала – дочь всё-таки. Но было что-то... недосказанное между ними. Что-то, что мешало полностью простить.
Теперь она знала – что.
– Письма, – прошептала она. – Она перехватывала письма.
– Я так и думал. Когда понял, что ты не отвечаешь. Думал – она забирает из ящика. Но доказать не мог. А потом... стало поздно.
Поздно.
Пятьдесят шесть лет – это поздно. Целая жизнь – это поздно. Дети, внуки, похороны мужа, артритные пальцы, очки для чтения – это всё поздно.
Но почему-то – не конец.
– Почему ты не искал? – спросила она.
– Искал. Пришёл. Узнал, что ты замужем. – Он повернулся, посмотрел на неё. Глаза выцветшие, усталые. Но живые. – Не хотел рушить. Подумал: раз ты выбрала – значит, так лучше. Значит, тебе с ним хорошо.
Она выбрала.
Потому что думала, что брошена.
Потому что мать врала.
Потому что письма лежали где-то – в печке, в мусоре, в чьих-то равнодушных руках, – пока она плакала ночами в подушку.
Зинаида чувствовала, как что-то ломается внутри – медленно, с тихим хрустом. Лёд, который она выращивала годами. Корка, под которой было спрятано то, о чём нельзя думать.
Пятьдесят шесть лет.
Целая жизнь.
И всё это время – где-то жил человек, который её любил.
– Геннадий Сергеевич! – голос сверху. Из окна высунулась женщина средних лет. – Вы идёте? Смирнова пришла на урок!
– Иду! – он махнул рукой. Повернулся к Зинаиде. – Мне... мне надо. Работа.
– Да. Конечно.
Он помедлил. Потом вдруг взял её за руку – осторожно, как что-то хрупкое.
– Ты придёшь ещё?
Зинаида посмотрела на его пальцы – длинные, костлявые, с узлами суставов. Пальцы музыканта.
– Приду, – сказала она.
***
Вечером она сидела в своей комнате, смотрела на фикус.
Валентина заглянула – позвать ужинать. Зинаида отказалась. Не хотелось есть. Хотелось думать.
Думать о том, что вся её жизнь могла быть другой. Совсем другой. С другим человеком, в другом месте, с другими детьми.
Или не могла?
Коля был хорошим мужем. Добрым, заботливым. Никогда не повышал голоса, не поднимал руку. Приносил зарплату, помогал по дому. Когда родилась Валя, он вставал ночами к колыбели, давал Зинаиде выспаться.
Она его любила. По-своему. Той любовью, которая приходит с годами.
Но не так, как Гену.
Никогда – не так.
С Геной было – как в лихорадке. Как в сумасшествии. Как будто весь мир сузился до одного человека, и без него – не дышалось.
Зинаида думала, что это прошло. Что выгорело, когда она узнала, что он «бросил». Что затянулось, когда она вышла за Колю и родила дочь.
Оказалось – нет.
Оказалось – просто спряталось. Глубоко, в самом дальнем углу сердца. Ждало своего часа.
Пятьдесят шесть лет ждало.
Дождалось.
– Бабуль? – Костя заглянул в комнату. – Ты чего сидишь? Пойдём телик смотреть!
– Иду, – она улыбнулась. – Сейчас, Костенька.
Мальчик убежал. Из гостиной донеслись звуки мультфильма.
Зинаида поднялась. Взяла с комода ту фотографию – с танцплощадки. Посмотрела.
Молодые, глупые, счастливые.
Он всё ещё играл на пианино. Сорок три года в одной школе – Валентина сказала. Сорок три года учил детей музыке. И двадцать из них – учил одной мелодии.
Почему именно двадцать?
Она вдруг подумала: а что, если бы Костя не записался в эту школу? Что, если бы Валентина выбрала другую – дальше, дороже, престижнее? Что, если бы учителем оказался кто-то другой?
Мелодия не дошла бы.
Но – дошла.
Через двадцать лет, через тысячи учеников, через одного девятилетнего мальчишку с вихром на макушке.
Зинаида положила фотографию обратно. И пошла смотреть мультфильм с внуком.
***
Она пришла на следующий день. И через день. И ещё.
Они разговаривали. Сначала – осторожно, как два человека, которые когда-то знали друг друга, а теперь – незнакомцы. Потом – проще. Легче.
Он рассказывал о своей жизни. Консерватория, которую он всё-таки закончил. Работа в филармонии – недолго, пять лет. Потом – преподавание. Сначала в училище, потом – здесь, в детской школе.
– Почему ушёл из филармонии? – спросила она.
Он помолчал.
– Не смог. Писать музыку. Сочинять. После тебя – не смог. Всё казалось... пустым. Ненастоящим. – Он пожал плечами. – Детей учить – другое дело. Там не нужно сочинять. Только передавать. То, что уже есть.
Он не женился. Она спросила – прямо, без обиняков. Он покачал головой.
– Не смог. Пробовал – был один роман, в тридцать с чем-то. Хорошая женщина. Но – не ты. Я понял, что нечестно так. Ей – нечестно.
– А мне?
– Ты была замужем. Счастлива. Так мне сказали.
Зинаида отвернулась.
Была ли она счастлива? Наверное. По-своему. Той жизнью, которую выбрала – или которую выбрали за неё.
– Я не была несчастна, – сказала она. – Коля был хорошим человеком. Но...
– Но?
– Но иногда ночами я слышала ту мелодию. В голове. И не могла уснуть.
Он долго молчал.
Потом сказал:
– Я рад.
– Чему?
– Что ты её помнила.
***
Через неделю она впервые пришла к нему на урок.
Не на Костин – на другой. Младшая группа, дети лет шести-семи. Пухлые пальчики, серьёзные лица, язык зажат между губами от усердия.
Зинаида сидела в углу, смотрела.
Гена учил терпеливо, мягко. Поправлял руки, показывал на своём примере. Голос негромкий, с той самой хрипотцой, которую она помнила.
– Не напрягай, – говорил он. – Музыка должна литься. Как вода.
Девочка с косичками старательно нажимала клавиши. До-ре-ми-фа-соль. Гамма, самая простая.
А потом Гена сказал:
– Теперь сыграй вот это. Помнишь, я давал на прошлой неделе?
И девочка заиграла.
Ту мелодию. Тихую, в миноре, с переходом в мажор к финалу.
Зинаида сжала руки на коленях.
– Никто не спрашивал, – сказала она потом, когда урок закончился. – Никто не спрашивал, как она называется?
– Спрашивали. Иногда.
– И что ты отвечал?
Он улыбнулся – той самой улыбкой, которую она помнила.
– Просто мелодия. Для начинающих.
– А на самом деле?
– На самом деле – «Для Зины». Я назвал её так. В ту ночь, когда сочинил. Когда увидел тебя на танцплощадке и понял, что пропал.
Зинаида закрыла глаза.
– Двадцать лет, – прошептала она. – Ты двадцать лет учишь детей моей мелодии.
– Нашей мелодии. – Он подошёл ближе. – Я думал... если кто-то сыграет её... и она услышит... может быть, узнает. Вспомнит. Найдёт меня.
Двадцать лет.
Тысячи детей.
Одна мелодия.
Одна надежда.
– Ты ждал, – сказала она, – что я услышу.
– Я всегда ждал тебя.
***
В субботу Зинаида Павловна пришла в пустой класс.
Занятия закончились час назад. Школа опустела – только уборщица гремела вёдрами где-то в коридоре.
Гена сидел за пианино. Не играл – просто сидел, положив ладони на закрытую крышку.
Она вошла без стука.
Он обернулся. Улыбнулся – тихо, одними уголками губ.
– Я думал, ты не придёшь сегодня.
– Я тоже так думала.
Она подошла ближе. Встала рядом с инструментом. Чёрное дерево, белые клавиши под крышкой.
– Сыграй мне.
Он смотрел на неё – снизу вверх, с высокого табурета.
– Что?
– Ту мелодию. Которую сочинил для меня. Сыграй.
Гена медленно откинул крышку. Положил пальцы на клавиши. Помедлил.
А потом заиграл.
Тихая мелодия в миноре. Простая, почти детская. С переходом в мажор к финалу – как будто после долгой зимы вдруг выглядывает солнце.
Зинаида слушала.
Пятьдесят шесть лет она носила эту музыку в себе. Не помнила нот – но помнила ощущение. Тепло. Свет. Обещание.
Сейчас мелодия звучала иначе. Медленнее. Глубже. С какой-то щемящей нежностью, которой не было тогда.
Потому что тогда это было обещание.
А сейчас – воспоминание. И прощание. И встреча.
Гена доиграл. Руки замерли на клавишах.
Зинаида положила ладонь ему на плечо.
– Я всегда помнила, – сказала она. – Все эти годы. Не ноты – но мелодию. Она была со мной.
Он накрыл её руку своей. Пальцы сухие, тёплые.
– Я знал. Почему-то – знал.
Они молчали. Где-то внизу хлопнула дверь – уборщица ушла. Школа затихла.
– Что теперь? – спросила она.
– Не знаю. – Он повернулся, посмотрел на неё. – Мы старые, Зина. Слишком поздно для всего.
– Для чего?
– Для романтики. Для планов. Для будущего.
Она улыбнулась.
– А для музыки?
Он помолчал. Потом улыбнулся в ответ – той самой улыбкой.
– Для музыки – никогда не поздно.
***
Через месяц Зинаида Павловна привела дочь знакомиться.
Валентина нервничала – Зинаида видела по тому, как она теребила ремешок сумочки. Но держалась.
Гена встретил их у школы. Пригласил в класс – тот самый, с пианино.
– Так вот вы какой, – сказала Валентина, пожимая ему руку. – Мама много рассказывала.
– Надеюсь, хорошее, – он улыбнулся.
– Разное.
Зинаида смотрела на них – на дочь и на человека, который мог бы стать её отцом. Странное ощущение. Щемящее.
– Мам, – Валентина обернулась. – Можно я спрошу прямо?
– Спрашивай.
– Вы... вы будете вместе теперь?
Гена и Зинаида переглянулись.
– Не знаю, – сказала Зинаида. – Мы оба старые, Валечка. Не до свадеб.
– А без свадеб?
Гена откашлялся.
– Я бы... я бы хотел. Просто – быть рядом. Если Зинаида позволит.
Валентина посмотрела на мать. Потом на Гену. Потом снова на мать.
– Мам. Ты счастлива?
Зинаида подумала.
Счастлива ли? Странное слово для семидесяти трёх лет. В этом возрасте счастье – это когда ничего не болит и дети здоровы. Это когда есть крыша над головой и пенсия приходит вовремя.
Но сейчас – сейчас она чувствовала что-то другое. Что-то, чего не было очень давно.
– Да, – сказала она. – Кажется, да.
Валентина вздохнула. Подошла к ней, обняла.
– Тогда я рада за тебя, мам.
***
Костя узнал историю в тот же вечер.
Сидел на диване, круглыми глазами смотрел то на бабушку, то на маму.
– Подождите. Так Геннадий Сергеевич – это тот дядя с фотографии?
– Не дядя, – поправила Валентина. – Он был молодым. Давно.
– И он писал бабуле письма, а прабабушка их прятала?
– Да.
– И он двадцать лет учил детей той мелодии, чтобы бабуля услышала?
– Да.
Костя помолчал. Переваривал информацию.
– Это как в кино, – сказал он наконец. – Только круче. Потому что на самом деле.
Зинаида рассмеялась. Впервые за долгое время – легко, от души.
– Круче, – согласилась она. – Гораздо круче.
– Бабуль. А можно я буду лучше всех играть эту мелодию?
– Можно. Даже нужно.
Костя расплылся в улыбке. Вихор на макушке торчал в сторону, глаза горели.
– Тогда я буду стараться!
Он убежал в свою комнату. Через минуту оттуда донеслись звуки – до-ре-ми-фа-соль, потом – та самая мелодия.
Зинаида слушала.
Криво, с запинками, не всегда в темп. Но – старательно. С душой.
Мелодия «Для Зины» – играет правнук того, кто никогда не стал её мужем.
Жизнь странная штука.
***
В апреле Зинаида Павловна впервые осталась у него дома.
Не так, как можно подумать. Просто – засиделись допоздна, заговорились. Он предложил переночевать – в его однушке было тесно, пианино занимало полкомнаты, но диван раскладывался.
Она согласилась.
Лежала в темноте, слушала его дыхание с другой стороны комнаты. Он настоял – пусть она на диване, а он в кресле. Глупо, в их-то возрасте, но...
– Гена.
– М?
– Ты не спишь?
– Нет.
Она помолчала.
– Сыграй мне. Ту мелодию.
Он поднялся. Прошаркал к пианино. Сел.
И заиграл.
Тихо, почти неслышно. В темноте, освещённой только светом уличного фонаря из окна.
Зинаида закрыла глаза.
Пятьдесят шесть лет назад – в другом городе, в другом мире – он играл ей эту мелодию впервые. Ей было семнадцать, ему – девятнадцать. Вся жизнь впереди.
Теперь им – на двоих – почти сто пятьдесят. Впереди – неизвестно сколько.
Но мелодия – та же.
И ощущение – то же.
Тепло. Свет. Обещание.
Только теперь обещание – другое. Не «впереди целая жизнь». А «то, что осталось – будет вместе».
Гена доиграл.
– Спасибо, – прошептала она.
– Тебе спасибо.
– За что?
– За то, что услышала.
***
В мае Зинаида Павловна поливала фикус.
Солнце било в окно, за стеклом цвела черёмуха. Пахло весной.
Валентина заглянула в комнату.
– Мам, ты готова? Гена через полчаса заедет.
– Почти.
Они договорились – прогулка по набережной. Той самой, где гуляли когда-то. Там, конечно, всё изменилось – новые скамейки, плитка, кафе на каждом углу. Но река – та же.
Зинаида поставила лейку. Посмотрела на фикус.
– Ты молодец, – сказала она ему. – Дождался.
Фикус молчал. Но листья потянулись к свету.
– Мам, – Валентина улыбнулась. – Ты разговариваешь с цветком?
– А что? Он меня понимает.
– Как и Гена?
Зинаида рассмеялась.
– Гена понимает лучше.
Она взяла сумочку. Посмотрела на себя в зеркало – морщины, седина, очки на носу. Семьдесят три года. Не девочка.
Но в глазах – что-то новое. Что-то, чего не было очень давно.
Надежда?
Нет. Больше.
Покой.
Тот покой, который приходит, когда то, что было потеряно – наконец нашлось.
Звонок в дверь.
– Иду! – крикнула она.
И пошла.
К человеку, который ждал её пятьдесят шесть лет.
К мелодии, которая наконец нашла того, для кого была написана.
К жизни, которая – вопреки всему – продолжалась.
***
Вечером того же дня они сидели на скамейке у реки.
Солнце садилось – красное, огромное. Вода блестела.
– Помнишь, – сказал Гена, – мы сидели здесь. Тогда.
– Помню.
– Ты сказала, что хочешь стать учительницей.
– Стала. Тридцать лет в библиотеке.
Он рассмеялся.
– Библиотека – не школа.
– Но я учила. Детей – читать. Любить книги. – Она помолчала. – А ты хотел стать композитором.
– Не стал.
– Стал. Одна мелодия – это уже композитор.
Он посмотрел на неё. Глаза – выцветшие, усталые, старые. Но в них – тот самый свет.
– Одна мелодия, – повторил он. – Для одного человека.
– Для меня.
– Для тебя.
Они молчали.
Солнце опустилось за горизонт. Загорелись фонари.
Зинаида положила голову ему на плечо. Он обнял её – осторожно, как что-то хрупкое.
– Жалеешь? – спросила она.
– О чём?
– Обо всём. Что не искал. Что не настоял. Что отпустил.
Он долго молчал.
– Нет, – сказал наконец. – Не жалею.
– Почему?
– Потому что ты была счастлива. По-своему, но счастлива. Дети. Внуки. Жизнь. – Он помолчал. – Если бы я тогда пришёл, разрушил всё – кто знает, как бы сложилось?
Зинаида подумала.
Да. Он прав. Если бы тогда – всё было бы по-другому. Но – не обязательно лучше. Просто – другое.
А сейчас – сейчас есть то, что есть. Оба старые, оба уставшие. Но – живые. Но – вместе.
– Я не жалею, – сказала она. – Ни о чём.
– Даже о письмах?
– Даже о них. – Она подняла голову, посмотрела на него. – Если бы они дошли – мы бы были вместе. Но я не знала бы, что ты ждал. Пятьдесят шесть лет. Не знала бы, что мелодия – для меня. Не знала бы, что любовь может быть... такой.
Он улыбнулся.
– Какой?
– Терпеливой.
Он наклонился, поцеловал её в лоб. Губы сухие, тёплые.
– Терпеливой, – повторил он. – Да. Наверное, это правильное слово.
Они сидели на скамейке у реки, два старых человека, которые наконец нашли друг друга.
И где-то – в музыкальной школе, в домах их учеников, в памяти тысячи детей – звучала мелодия.
Тихая, в миноре, с переходом в мажор к финалу.
«Для Зины».
Которая наконец – дошла.