– Мама, зачем ты так вырядилась? У нас приличная семья, а не цирк.
Это сказала не дочь. Это сказала свекровь. Двадцать три года назад, на свадьбе. Вера стояла в белом платье, которое шила с мамой два месяца. Кружево на рукавах, бисер на корсете. Красивое платье.
Зоя Петровна оглядела невестку с ног до головы. Поджала губы. И произнесла эту фразу — громко, чтобы слышали гости.
Вера тогда промолчала. Подумала: свекровь волнуется, это же её единственный сын женится. Привыкнет. Полюбит.
Не привыкла. Не полюбила.
Двадцать три года Вера слышала:
– Суп пересолен. Мой Игорёк привык к нормальной еде.
– Почему у тебя шторы такие? У приличных людей шторы другие.
– Ты опять поправилась? Следи за собой, а то муж уйдёт.
Каждое воскресенье — обед у свекрови. Каждое воскресенье — три часа молчаливого унижения. Вера накрывала стол, мыла посуду, выслушивала замечания. Игорь сидел рядом и молчал.
– Мам, ну хватит, — сказал он однажды. Один раз за двадцать три года.
Зоя Петровна посмотрела на него, потом на Веру:
– Вот видишь, что ты делаешь? Сына против матери настраиваешь.
Вера снова промолчала. Убрала тарелки. Вымыла пол. Поехали домой.
В машине Игорь сказал:
– Ты же понимаешь, она старый человек. Не обращай внимания.
Вера кивнула. Двадцать три года кивала.
Однажды она купила себе красное платье. Яркое, с воланами. Хотелось чего-то нового. Хотелось почувствовать себя красивой.
Игорь посмотрел на платье. Потом на жену.
– Куда ты в этом пойдёшь? На рынок торговать?
Платье повесила в шкаф. Ни разу не надела. Висело три года, потом отдала соседке.
Вечером того дня, когда отдала платье, Вера стояла у зеркала. Смотрела на себя. Сорок пять лет. Лишние килограммы. Морщины у глаз. Седина в волосах.
Когда я перестала себе нравиться? — подумала она.
Не нашла ответа. Легла спать. Игорь уже храпел.
Через месяц всё изменилось.
Февраль. Игорь пришёл с работы поздно. Сказал — совещание затянулось. Такое бывало и раньше, Вера не удивилась.
Утром собирала вещи в стирку. Взяла его рубашку. Белую, которую сама покупала на день рождения. На воротнике — розовый след. Помада.
Вера замерла. В висках застучало.
Она не пользовалась розовой помадой. Никогда. У неё была бежевая, нейтральная. Игорь говорил: яркий макияж — это вульгарно.
Три дня она молчала. Наблюдала.
Игорь стал чаще задерживаться. Телефон носил с собой даже в туалет. Улыбался, читая сообщения.
На четвёртый день Вера сказала:
– У тебя кто-то есть.
Не спросила. Утвердила.
Игорь отложил газету. Посмотрел на жену. Долго смотрел. Потом вздохнул — устало, как будто она надоела ему своими вопросами.
– Вер, ну что ты начинаешь...
– Помада на рубашке. Розовая.
Пауза. Игорь потёр лоб.
– Ладно. — Он встал, прошёлся по кухне. — Да. Есть. Её зовут Карина.
Вера сидела неподвижно. Внутри было пусто. Как будто кто-то вынул всё — и сердце, и лёгкие, и желудок. Осталась только оболочка.
– Давно? — голос не дрогнул.
– Три месяца.
Три месяца. Пока она гладила ему рубашки, варила борщ, ездила к свекрови на обеды — он был с другой.
– Ей двадцать семь, — продолжил Игорь. Зачем он это сказал? Вера не спрашивала. — Она... Понимаешь, с ней я чувствую себя живым.
Живым. Двадцать три года рядом с Верой он был, значит, мёртвым.
– Я ухожу к ней.
Вера подняла глаза:
– Что?
– Ухожу. Ты же понимаешь, любовь прошла. Мы с тобой давно как соседи. Чужие люди.
Двадцать три года. Дочь вырастили. Квартиру обустроили. Его мать терпела. А он — соседи. Чужие люди.
– Игорь, может, поговорим? Может, к психологу...
Он поморщился:
– Вер, не надо. Решение принято.
Он собирал вещи. Вера сидела на кухне и смотрела в стену.
Чемодан. Два костюма. Рубашки — те самые, которые она гладила каждое утро. Обувь. Документы.
– Квартира остаётся тебе, — сказал Игорь в дверях. Великодушно. Как будто делал одолжение. — Насте привет передай.
Настя. Их дочь. Двадцать три года. Она была на работе и не знала, что отец уходит.
Дверь закрылась.
Вера сидела. Час. Два. Три.
Потом встала. Открыла холодильник. Достала борщ, который варила утром. Вылила в раковину. Три литра. Смотрела, как красная жижа уходит в слив.
Хватит, — подумала она. — Хватит.
Руки дрожали. Но внутри что-то сдвинулось. Маленький камешек сорвался и покатился вниз, увлекая за собой лавину.
Прошёл месяц. Потом два.
Вера не звонила Игорю. Он не звонил ей.
Настя приехала в тот же вечер, когда узнала. Обняла мать. Плакали вместе.
– Я ему не прощу, — сказала Настя. — Никогда.
Вера погладила дочь по голове:
– Он всё равно твой отец.
– Нет. Был отец. А теперь — никто.
Развод оформили через три месяца. Игорь не спорил — ни о квартире, ни об имуществе. Только забрал машину и половину накоплений со счёта. Четыреста тысяч.
Вера думала: ладно, деньги не главное. Главное — спокойствие.
А потом позвонила Зоя Петровна.
– Вера? Это я.
Голос свекрови. После развода они не общались ни разу. Вера думала, что больше никогда не услышит этот голос.
– Слушаю.
– Ты знаешь, сколько мой сын потратил на эту... девку?
Вера молчала.
– Восемьсот тысяч! За год! Она его доит, как корову!
Восемьсот тысяч. Четыреста со счёта — и ещё четыреста. Откуда?
– Он кредит взял, — продолжала свекровь. — Машину ей подарил. Шубу. Серьги. Она пальцем о палец не ударит, только требует!
Вера слушала и не понимала: зачем свекровь ей это рассказывает? Двадцать три года унижала — а теперь звонит жаловаться?
– Я тебе не просто так звоню, — Зоя Петровна как будто услышала её мысли. — Ты должна поговорить с ним. Вразумить.
– Я? — Вера чуть не рассмеялась. — Мы в разводе.
– Ну и что? Ты же его знаешь лучше всех. Он тебя послушает.
Двадцать три года не слушал — а теперь послушает.
– Зоя Петровна, это не моё дело.
Пауза. Потом — знакомые интонации, властные, требовательные:
– Вот значит как. Бросила мужа в беде. Я всегда знала, что ты эгоистка.
Вера нажала отбой.
Руки не дрожали. Внутри было спокойно. Удивительно спокойно.
Она посмотрела на телефон. Заблокировала номер свекрови.
Двадцать три года, — подумала она. — Надо было сделать это двадцать три года назад.
Через неделю Вера записалась в спортзал. Через месяц — на курсы английского. Через три — устроилась на новую работу, в турагентство.
Двенадцать килограммов ушли за полгода. Появились силы. Появилось желание жить.
Соседка Лидия Михайловна увидела её во дворе и не узнала:
– Верочка? Это ты? Да ты помолодела лет на десять!
Вера улыбнулась. Настоящей улыбкой.
– Просто начала жить для себя.
Она купила то красное платье. Другое, но похожее. Яркое, с воланами. Надела. Посмотрела в зеркало.
Красивая, — подумала она. И не услышала в голове голос мужа. Не услышала голос свекрови. Только свой собственный.
Первый звонок от Игоря пришёл через десять месяцев после ухода.
Вера сидела на работе, оформляла тур для клиентов — семейная пара летела в Турцию. Телефон зазвонил, на экране высветилось: "Игорь".
Она смотрела на экран. Гудок. Ещё один. Ещё.
Сбросила.
Через час — сообщение: "Вер, надо поговорить. Позвони, когда сможешь".
Не позвонила.
Через три дня — снова звонок. На этот раз она ответила.
– Алло.
– Вер, привет. — Голос Игоря. Другой голос. Не уверенный, как раньше. Жалкий. — Как ты?
– Нормально. Что случилось?
Пауза. Он явно ожидал другого разговора. Расспросов, может быть. Или упрёков. Вера не дала ни того, ни другого.
– Я... У меня проблемы.
– Какие?
– Карина... Она ушла.
Вера молчала. Ждала.
– Забрала всё, что я ей дарил. Машину, украшения. И ушла к другому. К какому-то бизнесмену. — Голос дрогнул. — Вер, она меня использовала.
Неужели, — подумала Вера. Но вслух сказала:
– Мне жаль это слышать.
– Я дурак был. Полный дурак. Ты же меня знаешь, я не со зла...
– Игорь. — Вера перебила его. — Зачем ты звонишь?
Снова пауза. Тяжёлая.
– Мне негде жить. Квартиру, которую я снимал... Хозяева выселяют. А у мамы — ты знаешь, у неё однушка, мы там вдвоём не поместимся.
Вера закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.
– Это не моя проблема.
– Вер, пожалуйста...
– Нет, Игорь. Мы в разводе. Ты сам этого хотел.
– Я был не в себе! Она меня заморочила! Ты же понимаешь...
– До свидания, Игорь.
Нажала отбой. Руки не дрожали.
Звонки продолжались. Раз в неделю, потом — раз в три дня. Игорь то умолял, то злился, то снова умолял.
"Ты мне должна! Я двадцать три года тебя содержал!"
Вера не отвечала. Потом заблокировала и его номер.
Настя рассказывала:
– Он мне пишет. Просит, чтобы я с тобой поговорила. Хочет вернуться.
– А ты что?
– Я ему ответила: ты нам не отец. Убирайся.
Вера обняла дочь:
– Не надо так. Он всё-таки...
– Мам. — Настя посмотрела ей в глаза. — Хватит его защищать. Он этого не заслуживает.
Февраль. Ровно год и два месяца после ухода.
Вера возвращалась с работы. Хороший день — закрыла три сделки, получила премию. Думала: куплю себе что-нибудь красивое. Может, то платье в витрине, зелёное, с длинным рукавом.
Поднялась на второй этаж. Достала ключи.
У двери стоял человек.
Игорь.
Похудевший. Осунувшийся. В старой куртке, которую Вера помнила ещё с прошлой зимы. Рядом — чемодан. Тот самый, с которым он ушёл.
– Вер...
Она остановилась. Сердце ёкнуло — по привычке, не от чувств. Выдохнула. Успокоилась.
– Что ты здесь делаешь?
Игорь шагнул к ней:
– Вер, я всё понял. Прости меня. Я вернулся.
Вера смотрела на него. На чемодан. На его лицо — жалкое, просящее.
Четырнадцать месяцев назад она бы заплакала. Бросилась к нему. Простила бы всё — и измену, и предательство, и "соседей".
Но это было четырнадцать месяцев назад.
– Нет.
– Что — нет?
– Нет, Игорь. Я тебя не пущу.
Он смотрел на неё, не понимая. Двадцать три года она говорила "да". На всё говорила "да".
– Вер, ты не понимаешь. Мне некуда идти. Квартиру отобрали за долги. У мамы жить невозможно, она меня пилит каждый день. Я на грани.
– Это не моя проблема.
– Но мы же были семьёй!
Вера подошла к двери. Вставила ключ в замок.
– Были. Ты сам всё разрушил.
Игорь схватил её за руку:
– Подожди! Я изменился! Я понял, как был неправ! Карина — это было помешательство, наваждение! Ты — настоящая! Ты — родная!
Вера посмотрела на его руку. Спокойно освободила свою.
– Игорь. Двадцать три года я была родной. Варила, стирала, гладила, терпела твою мать. А ты называл меня соседкой. Чужим человеком.
– Я ошибся!
– Да. Ошибся. Но это твоя ошибка. Не моя.
Она открыла дверь. Шагнула через порог.
– Вер! — Игорь почти кричал. — Ты не можешь так! Это жестоко!
Вера обернулась. В дверном проёме — полоска света из квартиры. Её квартиры. Её жизни.
– Жестоко было уйти к другой, когда я выла в подушку каждую ночь. Жестоко было двадцать три года молчать, когда твоя мать меня унижала. А сейчас — это не жестокость. Это справедливость.
Она медленно сняла с пальца кольцо. Обручальное. Носила двадцать три года, даже после развода не снимала — привычка.
Протянула Игорю.
– Держи. Тебе пригодится. Может, следующей жене подаришь.
Он смотрел на кольцо. Не брал. Губы дрожали.
– Вер...
– Прощай, Игорь.
Дверь закрылась.
Вера стояла в прихожей. Прислушивалась.
За дверью — тишина. Потом — шаги. Звук чемодана по ступенькам.
Ушёл.
Она прошла на кухню. Включила чайник. Достала чашку — свою любимую, с красными маками.
В груди было легко. Странно легко.
Зазвонил телефон. Настя.
– Мам, привет! Я сегодня заеду, торт привезу. Отметим твою премию!
– Приезжай, солнышко.
– У тебя голос какой-то... Всё хорошо?
Вера улыбнулась:
– Да. Всё хорошо.
Положила трубку. Посмотрела на руку, на палец, где двадцать три года было кольцо. Белая полоска от загара. Пройдёт со временем.
Всё проходит.
Прошёл месяц.
Игорь больше не звонил. Зоя Петровна — тоже. Вера слышала от общих знакомых, что он живёт у матери, работает охранником в супермаркете. Кредит выплачивает. Карина так и не вернулась — вышла замуж за того бизнесмена.
Настя приезжала каждые выходные. Они вместе готовили, смотрели фильмы, гуляли по парку.
– Мам, ты счастливая, — сказала Настя однажды. — Серьёзно. Я никогда не видела тебя такой.
Вера кивнула:
– Да. Наверное, счастливая.
Вечером, после того как дочь уехала, Вера села у окна. Чай остывал в чашке. За окном — февральские сумерки, фонари, снег.
Она думала о том дне. О чемодане под дверью. О лице Игоря. О кольце.
Иногда — очень редко — что-то сжималось внутри. Не жалость. Не сожаление. Скорее — отголосок. Тень от чувства, которое когда-то было настоящим.
Двадцать три года не перечеркнёшь. Они были. Дочь, совместный быт, воспоминания. Но всё это осталось в прошлом.
А впереди — новая жизнь. Её собственная.
Вера допила чай. Встала. Включила музыку — негромко, для фона. Взяла книгу, которую давно хотела дочитать.
За окном начинался снегопад.
Подруги говорят: жёстко ты с ним. Всё-таки двадцать три года вместе. Мог бы переночевать хотя бы.
Мама говорит: правильно. Давно надо было характер показать.
Соседка Лидия Михайловна говорит: а я бы пустила. Куда ему идти-то? Жалко человека.
А я не знаю, что думать.
Скажите, девочки — перегнула я тогда? Или правильно сделала?
Жду ваших комментариев. Интересно, как бы вы поступили на моём месте.