За окном новенького «Майбаха» мелькал серый осенний Петербург, но внутри салона пахло дорогим парфюмом, натуральной кожей и… отчуждением. Елена сжимала в руках букет маленьких пушистых мимоз — любимых цветов ее двенадцатилетней дочери Сони. Она не видела детей три месяца, с тех самых пор, как её муж, строительный магнат Виктор Громов, выставил её из дома в одной пижаме, заблокировав счета и наняв лучших адвокатов города.
Суд по определению места жительства детей был назначен на завтра, но сегодня Виктор милостиво разрешил «свидание» на нейтральной территории — в закрытом элитном гольф-клубе.
Елена вышла из такси (на которое наскребла последние деньги, отложенные с зарплаты в коррекционной школе, куда она устроилась работать) и увидела их. Соня и десятилетний тёма стояли рядом с отцом. Виктор, статный, с безупречной сединой на висках, победно улыбался.
— Детки, идите ко мне, я так соскучилась! — голос Елены дрогнул. Она сделала шаг вперед, раскрывая объятия.
Но дети не шелохнулись. Соня, еще полгода назад нежная и ласковая девочка, сейчас смотрела на мать с такой ледяной брезгливостью, что у Елены перехватило дыхание.
— Не подходи к нам, нищебродка! — звонко, на весь холл, выкрикнула Соня.
Мир вокруг Елены качнулся. Она замерла, не веря своим ушам.
— Сонечка, что ты такое говоришь? Это же я…
— Папа сказал, что ты нас продала за алименты, — вступил Тёма, пряча руки в карманы брендовой куртки, стоимость которой равнялась годовому доходу учителя. — Ты нас не любишь, ты любишь только деньги. А раз денег у тебя теперь нет, ты пришла просить их у папы, прикрываясь нами?
Виктор довольно прищурился, поправив золотые запонки. Он не проронил ни слова, наслаждаясь спектаклем, который так тщательно репетировал с детьми последние недели.
— Ты нам не мать, ты инкубатор! — Соня сделала шаг вперед, и в ее глазах Елена увидела не детскую обиду, а ядовитую, взрослую ненависть. — Ты просто выносила нас для папы, потому что он так захотел. А теперь ты никто. Иди работай уборщицей, папа сказал, это твой уровень.
— Тёма, Соня, послушайте меня… — Елена попыталась коснуться плеча сына, но он резко отпрянул, словно от прикосновения к чему-то грязному.
— Фу, у тебя дешевые духи! От тебя пахнет бедностью! — Соня демонстративно сморщила носик. — Папа купит нам новую маму. Красивую, добрую, у которой есть свои бриллианты, а не те, что папа дарил. Мы завтра улетаем на Мальдивы, на частном самолете. А ты… ты даже в Турцию нас ни разу не возила, только по своим дурацким музеям таскала!
Елена чувствовала, как внутри что-то обрывается. Тот самый «материнский нерв», который связывал её с этими существами с момента их первого крика, сейчас натягивался до предела и лопался с оглушительным звоном. Она посмотрела на Виктора.
— Ты что с ними сделал, Витя? — прошептала она. — Они же дети. Зачем ты вкладываешь в их уста этот яд?
Громов подошел ближе, обдав её ароматом дорогого табака.
— Я просто открыл им глаза, Лена. Мир принадлежит сильным. А ты — слабая. Ты думала, что сможешь забрать у меня половину империи после развода и остаться «святой матерью»? Нет. Ты уйдешь ни с чем. И дети — это мой главный актив. Как видишь, они сделали свой выбор. Им не нужна мать-неудачница.
— Мы тебя ненавидим! — крикнул Тёма, и этот крик ударил Елену в самое сердце. — Уходи!
— Слышала? — Виктор усмехнулся. — Охрана, проводите гражданку к выходу. Ей здесь не место.
Елена стояла на тротуаре, сжимая в руках завядшие мимозы. Желтые шарики осыпались на асфальт, похожие на капли слез. Мимо проносились дорогие машины, люди спешили по делам, а она чувствовала себя абсолютно пустой. У неё не осталось ничего: ни дома, ни статуса, ни — самое страшное — детей.
Но в этой пустоте, на самом дне её измученной души, начало разгораться что-то новое. Это не была обида. Это была холодная, кристально чистая ярость. Она вспомнила, кем была до того, как стала «тенью великого Громова». Она вспомнила, что её дед был выдающимся адвокатом, а она сама когда-то закончила юрфак с отличием, прежде чем Виктор уговорил её «посвятить себя семье».
Она посмотрела на свои руки — без колец, с простым маникюром.
«Инкубатор, значит?» — подумала она, вытирая слезы. — «Что ж, Виктор. Ты научил детей ценить только силу и деньги. Значит, я стану сильной. И я стану богатой. Но не ради того, чтобы вернуть их любовь — любовь нельзя купить. А ради того, чтобы они поняли: за каждое слово, брошенное сегодня в лицо матери, придется платить».
Елена бросила мимозы в урну и уверенным шагом направилась к метро. У неё не было денег на адвоката, но у неё была старая папка с документами, которую она успела забрать из сейфа в ту ночь, когда муж выставил её за дверь. Виктор думал, что там старые семейные фото. Он ошибался. Там были копии оффшорных счетов компании «Громов Групп», о существовании которых не знал даже его финансовый директор.
Игра только начиналась.
Прошел год.
Санкт-Петербург накрыло ноябрьским сплином, когда небо сливается с Невой в единый свинцовый монолит. В одном из бизнес-центров класса «А» на верхнем этаже зажглись огни офиса с лаконичной вывеской на двери: «Е. А. Громова и партнеры. Финансовый консалтинг и аудит».
Елена стояла у панорамного окна, глядя на город. На ней был безупречный брючный костюм цвета горького шоколада, а на запястье — часы, которые стоили больше, чем годовая зарплата в той школе, где она пыталась спрятаться от горя год назад. Она больше не пахла «дешевыми духами». Теперь её шлейфом был сложный, терпкий аромат селективного парфюма с нотами кожи и холодного металла.
Тот день у гольф-клуба стал её «точкой невозврата». Когда сердце разлетается на тысячи осколков, из них можно либо собрать надгробие своей жизни, либо выковать клинок. Елена выбрала второе.
Ей помог случай и старая папка. Оказалось, что те самые «фотографии», которые она забрала, содержали зашифрованные ключи к криптокошелькам и схемы вывода средств через фиктивные строительные тендеры. Виктор был уверен в своей безнаказанности настолько, что хранил часть данных дома. Елена не пошла в полицию — она знала, что там всё куплено. Она пошла к единственному человеку, который ненавидел Громова больше, чем она. К его бывшему бизнес-партнеру Марку Левину, которого Виктор разорил и отправил в изгнание пять лет назад.
— Лена? — в кабинет вошел Марк. Он выглядел помолодевшим, азартным. — У меня новости. Наш план «Тихая гавань» сработал. Сегодня утром налоговая заблокировала основные счета «Громов Групп». Виктор в ярости. Он мечется по городу, пытается найти того, кто его сдал.
Елена даже не обернулась. Её лицо оставалось спокойным, как зеркало замерзшего пруда.
— Он не подумает на меня, Марк. Для него я всё еще «нищебродка-уборщица», которая плачет в подушку в коммуналке. Он слишком самовлюблен, чтобы заметить, как крыса, которую он загнал в угол, превратилась в волка.
— Что с детьми? — осторожно спросил Марк.
Елена вздрогнула. Это была её единственная живая рана. За этот год она не сделала ни одной попытки встретиться с Соней и Тёмой. Она знала: если она придет к ним слабой, они снова её растопчут. Если придет с подарками — они примут их как должное и посмеются вслед. Она ждала момента, когда декорации их золотого мира начнут рушиться.
— Они на Мальдивах. Опять, — холодно ответила она. — С «новой мамой». Виктор официально представил им Анжелу — ту самую двадцатидвухлетнюю модель, которую он поселил в нашем доме через неделю после моего ухода.
— Дети её приняли?
— Соня пишет в соцсетях, что Анжела — её «настоящая сестра и лучшая подруга». Постит фотографии с яхты с подписью: «Наконец-то у нас нормальная семья без лишнего нытья».
Елена взяла со стола планшет. На экране была фотография Сони: девочка в вызывающем бикини, с бокалом безалкогольного коктейля, высокомерно смотрящая в камеру. У неё были глаза Виктора. Те же холодные, оценивающие глаза человека, который знает цену всему, но не знает ценности ничего.
— Пришло время, Марк. Начинай второй этап. Мы выкупаем его долги перед банком «Восток». К вечеру Виктор должен узнать, что его главный кредитор — я.
В это же время в роскошном особняке в Репино было неспокойно. Виктор Громов в ярости смахнул со стола антикварную вазу.
— Как это «заблокировано»?! У меня завтра сделка по цементу! — орал он в трубку.
Анжела, изящно расположившаяся на диване, лениво подпиливала ногти.
— Витенька, не ори. Голова болит. Соня просила новую сумку Birkin, а твоя карта не проходит. Разберись с этим, а то ребенок расстраивается.
— Пошла вон! — рявкнул Виктор.
Модель округлила глаза, поджала губки и, демонстративно вильнув бедрами, вышла из кабинета.
Через минуту в дверь робко постучали. Это был Тёма. Мальчик выглядел бледным.
— Пап… А почему у нас в гараже дяди в форме? Они сказали, что твой автопарк под арестом. Мы ведь полетим в Куршевель на каникулы?
Виктор посмотрел на сына. Впервые в жизни он почувствовал укол страха. Он так долго приучал детей к тому, что их любовь напрямую зависит от толщины его кошелька, что теперь боялся признаться: кошелек стремительно пустеет.
— Всё в порядке, Тёма. Это временные трудности. Иди к себе.
— Но Соня сказала, что если мы не полетим, она уйдет жить к маме Анжелы, у той муж — нефтяник… — пробормотал мальчик.
Громов почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Он сам воспитал этих монстров потребления. Он сам вытравил из них всё человеческое, чтобы побольнее ударить Елену. И теперь, когда его империя зашаталась, эти маленькие хищники начали смотреть на него с тем же холодным расчетом, с каким когда-то смотрели на мать.
Телефон на столе завибрировал. Неизвестный номер. Виктор сорвал трубку.
— Алло! Кто это?
— Здравствуй, Витя, — раздался в трубке спокойный, мелодичный и до ужаса знакомый голос. — Надеюсь, твои духи сегодня не слишком дешевые? Потому что запах банкротства очень трудно перебить.
Виктор осел в кресло, чувствуя, как немеет левая рука.
— Лена?.. Это невозможно. Откуда у тебя…
— У меня есть всё, что ты потерял, — перебила она. — И даже немного больше. Завтра в десять утра жду тебя в моем офисе. Один. Без своих адвокатов. Мы будем обсуждать условия твоего выживания.
— Ты не посмеешь… Дети тебя проклянут!
— Дети? — Елена горько усмехнулась на другом конце провода. — Твои дети завтра даже не вспомнят твое имя, если у тебя не окажется денег на новый iPhone. Ты сам этого хотел, Витя. Ты научил их любить только деньги. Что ж… теперь все деньги у меня.
Она нажала «отбой» и посмотрела на свои руки. Они слегка дрожали. Несмотря на весь лед, который она нарастила на сердце, где-то глубоко внутри всё еще жила та женщина, которая пела Соне колыбельные. Но эта женщина должна была умереть, чтобы родилась та, что сможет выстоять.
На следующее утро у входа в бизнес-центр остановилось такси — эконом-класса. Из него вышел Виктор Громов. На нем не было привычного лоска. Помятый пиджак, бегающие глаза.
Он поднялся на нужный этаж. Секретарь, длинноногая красавица, вежливо улыбнулась:
— Елена Александровна ждет вас. Проходите.
Виктор вошел в кабинет. Елена сидела в кресле спиной к нему, глядя на город.
— Ты пришел. Быстро. Видимо, дела совсем плохи.
— Чего ты хочешь? — хрипло спросил он. — Денег? Мстишь за то, что я тебя выставил? Забирай всё, только оставь мне компанию.
Елена медленно развернула кресло. Она выглядела ослепительно. И совершенно чужой.
— Мне не нужна твоя компания, Витя. Она и так фактически моя. Мне нужно другое.
В этот момент дверь кабинета открылась. На пороге стояли Соня и Тёма. Их привез водитель Елены по её приказу — она оплатила их «срочный вызов» обещанием купить каждому по новому девайсу последней модели. Дети вошли, сияя улыбками, ожидая подарков, но увидев в кабинете осунувшегося, жалкого отца, замерли.
— Мама? — Соня удивленно вскинула брови, оглядывая роскошный офис. — Ого… Так это правда? Папа сказал, ты разбогатела?
Она рванулась к Елене, пытаясь обнять её, но Елена выставила вперед руку, останавливая её в метре от себя.
— Не подходи, Сонечка, — тихо сказала она. — От меня ведь пахнет «бедностью» и «дешевыми духами», забыла?
Девочка осеклась. В кабинете повисла тяжелая, удушливая тишина.
В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как гудит увлажнитель воздуха. Соня стояла с протянутыми руками, застыв в неловкой позе. Её лицо, еще минуту назад выражавшее предвкушение шопинга, теперь медленно заливалось краской стыда — или гнева.
Тёма переминался с ноги на ногу, оглядывая дорогие кожаные панели на стенах и подлинник Айвазовского за спиной матери. Его детский ум лихорадочно пересчитывал стоимость обстановки в игровые приставки и подписки на стриминги.
— Мам, ну ты чего… — наконец выдавила Соня, натягивая на лицо фальшивую улыбку. — Мы же пошутили тогда. Папа просто нас… ну, накрутил. Мы же дети, мы не понимали! Мы так скучали по тебе!
Виктор, сидевший в кресле для посетителей, выглядел так, будто его ударили под дых. Он смотрел на дочь и видел в ней свое отражение: ту же гибкость совести, ту же мгновенную готовность предать ради выгоды.
— Пошутили? — Елена медленно встала. Она подошла к большому зеркалу в углу кабинета и поправила безупречный локон. — «Инкубатор» — это была шутка? «Нищебродка» — тоже? Знаешь, Соня, за этот год я многому научилась. И главное правило, которое я усвоила: в бизнесе, как и в жизни, слова имеют цену.
Она повернулась к Виктору.
— Твой «Майбах» сегодня утром ушел с молотка. Твой дом в Репино выставлен на торги. Твоя Анжела, кстати, уже собрала чемоданы. Я видела её сторис — она сейчас в аэропорту с каким-то застройщиком из Эмиратов.
Виктор закрыл глаза руками. Его плечи подергивались.
— Лена, хватит… Ты победила. Что ты хочешь от меня перед детьми?
— Я хочу, чтобы они увидели правду, — жестко отрезала она. — Дети, подойдите к окну.
Соня и Тёма послушно подошли. С высоты сорокового этажа люди казались муравьями.
— Год назад вы сказали, что папа купит вам «новую маму». Красивую и богатую. Теперь папа сам остался без копейки. У него нет денег даже на то, чтобы оплатить вашу элитную школу на следующий семестр. И уж тем более нет денег на Мальдивы.
Тёма испуганно посмотрел на отца:
— Пап, это правда? Мы не полетим?
Виктор промолчал, не поднимая головы.
— А теперь условия, — Елена сложила руки на груди. — У меня есть два варианта. Первый: я полностью банкрочу вашего отца. Его ждет позор, суды и, возможно, срок за неуплату налогов и мошенничество с тендерами. Вы переезжаете в двухкомнатную квартиру в спальном районе, идете в обычную школу и учитесь жить на пособие и алименты, которые я — так и быть — буду платить вашему отцу-домохозяину. Вы ведь так хотели «быть с папой»? Вот и будете. В горе и в бедности.
Соня побледнела. Она представила себя в обычном автобусе, в куртке из масс-маркета, среди «простых смертных», над которыми она так долго смеялась.
— А какой второй вариант? — быстро спросила она. Голос девочки дрожал от жадности.
Елена едва заметно поморщилась. Ей было больно видеть, насколько эффективным оказалось «воспитание» Виктора.
— Второй вариант: вы остаетесь со мной. Живете в моем новом доме, продолжаете учиться за границей, получаете всё, к чему привыкли. Но… — Елена сделала паузу, — ваш отец исчезает из вашей жизни. Совсем. Ни звонков, ни встреч, ни денег от меня он не получит. Я аннулирую его долги, дам ему небольшую сумму на первое время и билет в один конец до его родного городка в Сибири. Пусть начинает с нуля, как когда-то начинала я.
— Лена, ты не можешь так поступить… — прохрипел Виктор. — Они мои дети!
— Они твои «активы», Витя. Ты сам так сказал. А я просто провожу процедуру поглощения.
Елена посмотрела на Соню и Тёму.
— Выбирайте. Сейчас. С кем вы хотите быть? С «нищебродом»-папой, который вас любит (наверное), или с мамой-олигархом, которая обеспечит вам золотое будущее?
Наступила мучительная минута. Тёма смотрел на отца, в его глазах еще теплились остатки детской привязанности. Он помнил, как папа учил его играть в футбол… Но потом он вспомнил новый iPhone 15 Pro, который мама обещала за визит, и то, как над ним будут смеяться в классе, если он станет бедным.
Соня не колебалась ни секунды. Она сделала шаг к Елене.
— Мамочка… Конечно, мы с тобой. Мы всегда тебя любили, просто папа нас запугал. Он заставлял нас говорить те гадости! Тёма, скажи же!
— Да… — тихо пробормотал мальчик, опуская глаза. — Он заставлял.
Виктор Громов издал странный звук — не то смех, не то всхлип. Он поднял голову и посмотрел на детей. В этом взгляде было всё: крушение мира, осознание собственной ошибки и бесконечная пустота.
— Я сам вырастил это, — прошептал он. — Своими руками.
Елена смотрела на детей с глубокой, бесконечной грустью. Она получила то, что хотела. Она доказала Виктору, что его система ценностей работает против него самого. Но победа оказалась горькой на вкус.
— Хорошо, — сказала Елена секретарю по селектору. — Вызовите охрану. Проводите Виктора Игоревича к выходу. И подготовьте документы на передачу прав опеки. Он подпишет их сейчас.
Когда Виктора уводили, он обернулся в дверях.
— Ты думаешь, ты их вернула, Лена? Нет. Ты их просто купила. Так же, как когда-то это сделал я. Посмотри на них внимательно. Тебе не страшно спать с ними под одной крышей?
Дверь закрылась. Соня тут же подбежала к матери.
— Мам, а мы поедем сегодня в ЦУМ? Мне правда нужны те сапоги… И Тёме обещали приставку!
Елена посмотрела на дочь. Перед ней стояла красивая, дорогая, но абсолютно пустая оболочка. В этот момент Елена поняла: её месть Виктору удалась на сто процентов, но её битва за души собственных детей только начинается. И эта война будет гораздо сложнее, чем захват строительной империи.
— В ЦУМ мы не поедем, — холодно сказала Елена.
— Почему? — Соня капризно надула губы. — У тебя же теперь куча денег!
— Деньги теперь у меня, — Елена села за стол. — А у вас — испытательный срок. Тёма, Соня, завтра вы переезжаете в мой дом. Но все ваши гаджеты, карты и брендовые вещи остаются в машине отца. Вы начнете с чистого листа. Хотите любви и комфорта? Вам придется их заслужить. Не деньгами. А поступками.
— Ты не имеешь права! — вскрикнула Соня. — Ты… ты…
— «Инкубатор»? — закончила за неё Елена с ледяной улыбкой. — Может быть. Но теперь этот инкубатор решает, кто из вас достоин завтракать черной икрой, а кто — манной кашей. А теперь вон из кабинета. Водитель отвезет вас в вашу новую реальность.
Когда дети вышли, Елена уронила голову на руки. По её щеке скатилась одна-единственная слеза. Она знала, что завтра они будут её ненавидеть еще сильнее, чем год назад. Но теперь у неё было время и сила, чтобы вытравить из них яд, который впрыснул их отец. Даже если для этого ей придется стать для них настоящим чудовищем.
Вечером того же дня Елена сидела в пустом ресторане с Марком.
— Ты была очень жестока с ними, — мягко сказал Марк.
— Я была справедлива, — ответила она, глядя в бокал с вином. — Витя научил их продаваться. Я научу их тому, что у купленного товара нет прав. И только когда они поймут, что человечность не имеет цены, я снова стану им матерью.
— А если не поймут?
Елена посмотрела в окно на огни ночного города.
— Тогда я останусь самой богатой и одинокой женщиной в этом городе. Но по крайней мере, я больше не буду жертвой.
В этот момент её телефон звякнул. Сообщение от Сони: «Я тебя ненавижу. Ты хуже папы».
Елена заблокировала экран и улыбнулась.
— Процесс пошел, Марк. Первый этап исцеления — это всегда боль.
Прошло еще полгода. Новая жизнь Елены Александровны Громовой напоминала отлаженный часовой механизм. Она стала «Железной леди» финансового сектора, но внутри её особняка на Каменном острове шла тихая, изматывающая партизанская война.
Соня и Тёма жили в «золотой тюрьме». Елена лишила их карманных денег, заблокировала доступ к соцсетям через домашний роутер и уволила всех нянь. Теперь дети должны были сами заправлять кровати, приходить к ужину вовремя и — самое страшное для них — заниматься волонтерством в фонде помощи беженцам, который Елена открыла в память о своей матери.
— Я не надену этот фартук! — Соня швырнула форменную одежду волонтера на пол кухни. — Там пахнет дешевой едой и горем! Мама, ты издеваешься? Твои партнеры увидят меня там и засмеют!
Елена спокойно отпила кофе, не отрываясь от финансового отчета.
— Твои «друзья» уже давно тебя забыли, Соня. С тех пор как ты перестала оплачивать их счета в клубах, твой телефон молчит. А в фонде тебя никто не знает как «дочь Громова». Для них ты — просто девочка, которая раздает горячие обеды.
— Я тебя ненавижу! — в сотый раз за эти месяцы выкрикнула дочь. — Папа был прав, ты — бессердечная машина!
— Твой папа сейчас работает торговым представителем в Иркутске, — холодно заметила Елена. — И, судя по моим данным, он впервые в жизни начал платить по счетам вовремя. Если хочешь к нему — дверь открыта. Но ты ведь не хочешь, правда? Тебе слишком нравится шелковое постельное белье и вид на парк.
Соня задохнулась от ярости и выбежала из комнаты. Тёма, который стал заметно тише и серьезнее, подошел к матери.
— Мам… А правда, что в субботу мы поедем в детский приют?
— Да, Тёмочка. Ты обещал показать ребятам, как программировать на Python.
— Я боюсь, — признался мальчик. — Они… они настоящие. А я чувствую себя подделкой.
Елена впервые за день улыбнулась по-настоящему. Она привлекла сына к себе и поцеловала в макушку.
— Быть «подделкой» — это выбор, Тёма. Быть настоящим — это труд. Ты справляешься.
Наступил день «Х». Елена организовала благотворительный аукцион, на который пригласила всю элиту города. Но целью были не деньги. Она знала, что Виктор тайком вернулся в город, пытаясь найти инвесторов для своего нового сомнительного проекта, и обязательно придет туда под чужим именем, чтобы попытаться подобраться к ней.
Зал сиял бриллиантами. Елена в алом платье, подчеркивающем её властную красоту, вышла на сцену. По бокам от неё стояли дети. Соня в скромном, но элегантном платье выглядела повзрослевшей, хотя в её глазах всё еще читался вызов.
— Дамы и господа, — голос Елены разносился по залу. — Сегодня мы продаем не картины и не украшения. Сегодня мы продаем уроки истории. Личной истории.
Она сделала знак, и на огромном экране за её спиной появилось видео. Это была запись с камер наблюдения гольф-клуба — та самая, годичной давности. На экране маленькая Соня кричала: «Ты нам не мать, ты инкубатор!», а Тёма брезгливо отстранялся от матери.
В зале воцарилась гробовая тишина. Соня замерла, её лицо стало белее жемчуга на её шее. Она увидела себя со стороны — капризного, жестокого монстра, у которого вместо сердца был калькулятор.
— Это видео я смотрела каждый вечер, когда у меня не было сил встать с кровати, — продолжала Елена, и её голос дрожал от сдерживаемой боли. — Мой бывший муж научил моих детей, что любовь — это товар. Он купил их преданность. А потом я совершила ту же ошибку — я купила их обратно.
Она повернулась к детям.
— Соня, Тёма. Прямо сейчас в этом зале находится ваш отец. Он пришел сюда, чтобы попросить у меня денег на новую жизнь. И я дам их ему. Но при одном условии.
В задних рядах поднялся мужчина. Виктор. Он выглядел постаревшим, в поношенном костюме, который когда-то сидел на нем идеально.
— Выбирайте снова, — сказала Елена, и на этот раз её голос был полон слез. — Но теперь на кону не айфоны и не яхты. На кону — моё прощение. Если вы сейчас спуститесь со сцены и пойдете к нему — я отдам ему половину своих активов. Вы будете богаты, он будет богат, и вы снова станете «счастливой семьей» в его понимании. Но я исчезну из вашей жизни навсегда. Я уеду и никогда больше не назовусь вашей матерью.
Она замолчала. Это был ва-банк. Марк, стоявший в тени колонны, схватился за голову. Она рисковала всем, ради чего работала этот год.
Соня смотрела на отца. Виктор протянул к ней руки — в этом жесте было столько же надежды, сколько и жадности. Он видел в дочери свой последний шанс вернуться на олимп.
— Соня… — прошептал он. — Иди ко мне. Мы всё вернем. Мы им всем покажем.
Девочка сделала шаг к краю сцены. Она смотрела на отца, потом на мать, которая стояла неподвижно, как изваяние. Соня вспомнила последние полгода. Вспомнила, как мама, приходя с работы в два часа ночи, заходила к ней в комнату и просто сидела рядом, думая, что дочь спит. Вспомнила глаза детей в фонде, у которых не было вообще ничего, кроме надежды.
И в этот момент «инкубатор» внутри неё окончательно сломался. Родилась дочь.
Соня обернулась к микрофону.
— Папа… — её голос окреп. — Ты сказал, что мама нас продала. Но это ты нас оценил. А мама… мама дала нам шанс перестать быть вещами.
Она подошла к Елене и крепко, до боли, схватила её за руку. Тёма тут же прижался к матери с другой стороны.
— Нам не нужны твои деньги, папа, — громко сказала Соня. — И нам не нужна «новая мама». У нас есть настоящая
