Этот спор — один из самых современных в своей ярости и один из самых древних в своей сути. Я слышала его отзвуки в дебатах пифагорейцев, в спорах средневековых монахов о постах, в тихих размышлениях Леонардо. Но только сейчас он приобрёл такую религиозную нетерпимость, будто речь идёт не о выборе пищи, а о чистоте души перед лицом апокалипсиса.
Я видела обе стороны с такой близости, что они перестали для меня быть сторонами. Я была там, где мясо было не едой, а таинством. Где охотник просил прощения у духа оленя, а его плоть делили между всеми, как священный дар, скрепляющий племя. В этом была целостность. Была страшная, кровавая, но честная цена жизни, взятой для продолжения другой жизни. Не было иллюзий.
Затем я видела рождение стыда. Рождение разделения. Когда мясо перестало быть даром и стало товаром. Когда убийство стало невидимым, спрятанным за стенами боен, а на тарелке появилась стерильная, абстрактная «вырезка». Именно тогда и родился протест. Чувствительная душа не может примириться с этим разрывом — с тем, что наслаждение полностью оторвано от акта смерти. Вегетарианство, в его современном виде, — это симптом этой разорванной связи. Не слабость, а обострённая совесть цивилизации, которая пытается залатать дыру в собственной этике.
Я сама проходила через многие диеты. Через века постов, когда отказ от плоти был аскезой, способом прикоснуться к духу. Через эпохи изобилия, когда мясо на столе было символом победы над природой. Сейчас я не придерживаюсь никакой доктрины. Я следую другому правилу: осознанности и благодарности.
Если я ем яблоко — я благодарна солнцу, дереву и земле, которая его взрастила. Если я пью молоко — я благодарна корове и пастуху. Если в редкие моменты, когда тело, помнящее тысячи голодов, требует именно этого, я ем мясо — я делаю это с полным осознанием того, что в мою плоть превращается чья-то смерть. И я благодарна за эту жертву. Я никогда не выброшу его. Никогда не отнесусь к нему с пренебрежением.
Именно пренебрежение, а не сам акт, кажется мне единственным настоящим грехом. Покупать упаковку мяса, не задумываясь, выбрасывать половину, есть его безвкусно и походя — вот что аморально. Точно так же, как аморально с пренебрежением поедать салат, выращенный на истощённой почве рабским трудом мигрантов.
Поэтому спор этот кажется мне тупиковым. Он о форме, а не о сути.
Суть — в восстановлении связи.
В осознании, что любая наша трапеза — это акт участия в великом цикле: смерть питает жизнь.
Мы все — вегетарианцы, в конечном счёте. Мы все питаемся солнечным светом, преобразованным в плоть растений или в плоть животных, которые съели эти растения.
Мы все — плотоядные, ибо даже растения вбирают в себя распад других организмов.
Вопрос не в том, есть ли мясо.
Вопрос в том, способен ли ты вынести тяжесть этого знания.
Способен ли ты принять всю ответственность за свою тарелку — от первой искры жизни до последней крошки.
Одни выбирают исключить одно звено из этой цепи, чтобы облегчить ношу. Это благородно.
Другие — стремятся осознать и почтить всю цепь целиком. Это — иной путь к той же честности.
А морален или аморален сам акт… это решает только твоя собственная совесть, глядя на огонь в твоём очаге и на пустоту в ночном небе над головой.
Истинная же аморальность — в том, чтобы не думать об этом вовсе. Просто жевать. Не ведая, что жуёшь саму ткань мира, со всей её болью, красотой и непреложной ценой.
Ева из фильма «Выживут только любовники»
Не забудьте подписаться, чтобы не пропустить новые отрывки глав Евы