Понедельник, обеденный перерыв. В офисной кухне пахло растворимым кофе и разогретой пиццей. За столом у окна сидели четверо: Артём, системный администратор, Лена, HR-менеджер, Макс, разработчик, и Света, бухгалтер.
— Так вот я и говорю, — Артём размешивал сахар в кружке, не поднимая глаз, — зачем вообще мужику этот ЗАГС? Какие права он там получает? Никаких. Одни обязательства.
Лена подняла бровь, откусывая яблоко.
— Серьёзно? Прямо сейчас? В обед?
— Да нет, это он Дашке своей отвечает, — усмехнулся Макс, листая телефон. — Она ему третий месяц мозг выносит про штамп, да?
Артём поморщился.
— Не выносит. Просто… намекает. Постоянно. То мамины вопросы передаёт, то подруги у неё замуж повыходили. А я не понимаю: что изменится от этой бумажки? Ничего. Только рисков больше.
Света отложила вилку и посмотрела на него спокойно, но внимательно.
— Каких рисков?
Артём оживился, словно только и ждал этого вопроса.
— Да полно! Вот смотри: женишься ты. Живёшь себе, всё хорошо. А потом она заводит кого-то на стороне. Ребёнок рождается — по закону он твой. Докажи потом, что не ты отец. Алименты платить будешь за чужого пацана. Или имущество: всё пополам делится при разводе, даже если ты всю жизнь горбатился, а она дома сидела. А ещё квартиру могут забрать. Тебя самого выгнать.
— Ого, — протянула Лена. — Сколько параноидальных сценариев сразу. Ты это в каком пабликечке вычитал?
— Это не паранойя, это статистика, — отрезал Артём. — Почитай судебную практику. Женщины в разводах защищены намного лучше мужиков. Государство по умолчанию считает, что виноват мужчина. Вот и я думаю: зачем мне добровольно отдавать рычаги управления своей жизнью?
Макс фыркнул.
— Рычаги управления! Ты прямо как из учебника по манипуляциям говоришь.
— А что не так? — Артём повернулся к нему. — В гражданском браке я свободен. Не подошла женщина — разошлись спокойно, без судов и дележки. В официальном всё сложнее. Тебя не просто выгонят — ещё и алименты повесят, и квартиру отнимут.
Света тихо поставила чашку на стол.
— Тем, а можно вопрос? — Её голос был мягким, но в нём чувствовалась сталь. — А ты когда-нибудь задумывался, что ты выбираешь женщин, исходя из этих страхов? Что ты изначально видишь в каждой — потенциальную мошенницу?
Он замялся.
— Я не про мошенниц. Я про то, что мир жестокий. Надо себя защищать.
— От кого? — спросила Лена. — От Дашки? Она что, тебе угрожает, требует квартиру записать на неё, деньги вымогает?
— Нет, — нехотя признал Артём. — Но кто знает, что будет через пять лет? Люди меняются.
— Люди меняются, — согласилась Света. — Но ты знаешь, что ещё бывает? Бывает, что мужчина всю жизнь строит отношения так, чтобы всегда иметь выход. Всегда держать дистанцию. Всегда быть "не совсем вместе". А потом удивляется, почему рядом с ним никто не остаётся надолго.
Артём сжал челюсти.
— Значит, по-твоему, я должен слепо довериться, подписать бумаги и потом надеяться на лучшее?
— Нет, — покачала головой Света. — Ты должен понять, что доверие — это не слепота. Это осознанный выбор. Ты же Дашку два года знаешь, да? Она хоть раз показала себя как человек, который хочет тебя использовать?
Он молчал.
— То-то же, — продолжила Света. — А ты всё равно каждый раз смотришь на неё как на потенциальную угрозу. Знаешь, как это называется? Проекция. Ты боишься не её, ты боишься того, что видел в своей семье.
Артём дёрнулся.
— Откуда ты знаешь про мою семью?
— Ты сам рассказывал, — спокойно ответила Света. — В прошлом году, на корпоративе. Про отца, который ушёл, и про маму, которая осталась ни с чем. Помнишь?
Он нахмурился. Помнил. Тогда он был навеселе и разоткровенничался.
Макс вздохнул и отложил телефон.
— Тём, ну реально, послушай себя со стороны. Ты говоришь про брак так, как будто это контракт на рабство. «Отнимут рычаги управления», «алименты за чужих детей», «выгонят из квартиры». Ты понимаешь, что это звучит так, будто ты заранее планируешь развод?
— Я не планирую, — буркнул Артём. — Я просто смотрю на вещи реально.
— Реально? — усмехнулась Лена. — Тём, а чего ты вообще хочешь от отношений? Чтобы у тебя была женщина, которая готовит, убирает, спит с тобой, но при этом не имеет на тебя никаких прав? Такая… удобная подруга на подхвате?
— При чём тут это? — вспылил он. — Я не про права или обязанности. Я про то, что брак — это институт, который защищает одну сторону больше, чем другую. И эта сторона — не мужская.
— А ты знаешь, — вмешался Макс, — что по статистике после развода уровень жизни женщин с детьми падает в среднем на сорок процентов, а мужчин — растёт? Что матери-одиночки в России получают копейки, а отцы сплошь и рядом прячут доходы, чтобы не платить алименты?
Артём поморщился.
— Я не про таких. Я про нормальных мужиков, которых обдирают несправедливо.
— «Нормальных мужиков», — повторила Лена. — Тем, ты понимаешь, что ты сейчас говоришь языком жертвы? «Все женщины потенциально опасны, государство против нас, брак — ловушка». Это прямо мантра какая-то.
— Может, это правда? — упрямо сказал он.
Света вздохнула и посмотрела ему прямо в глаза.
— Хорошо. Давай по-другому. Ответь честно: а ты любишь Дашку?
Он замер. Вопрос прозвучал неожиданно просто и резко.
— Ну… люблю.
— Правда? — не отставала Света. — Или она просто удобная? Готовит, не скандалит, в твою жизнь не лезет?
— Она мне дорога, — тихо сказал он. — Честно.
— Тогда почему ты не можешь ей это показать? — спросила Света. — Почему ты не можешь сказать: «Да, я хочу с тобой быть. Официально. Не потому что кто-то заставляет, а потому что ты мне важна»?
— Потому что это западня, — выпалил он. — Потому что как только я подпишу эти бумаги, я стану зависимым. Она сможет мной манипулировать, шантажировать разводом, требовать, угрожать.
Лена громко хлопнула ладонью по столу.
— Господи, Артём! Ты слышишь, что говоришь? «Манипулировать, шантажировать, требовать». Это ты про Дашку сейчас? Про ту самую Дашку, которая полгода сидела с тобой в больнице, когда у тебя был перелом? Которая каждое утро варит тебе кофе, хотя сама не пьёт? Которая прощает тебе твои колкости и вечное недоверие?
Он сжал кулаки под столом.
— Она может измениться.
— Может, — согласилась Лена. — И ты тоже можешь. Все могут. Но если ты строишь отношения на принципе «а вдруг она предаст», то ты уже обрекаешь их на провал. Потому что ты не с ней живёшь, ты живёшь со своим страхом.
Макс кивнул.
— Знаешь, у меня дядя так же рассуждал. Всю жизнь боялся жениться, боялся потерять контроль. Женщины приходили, уходили. Сейчас ему пятьдесят восемь. Живёт один в однушке, по вечерам смотрит сериалы. И знаешь, что он мне как-то сказал? «Макс, я был таким умным, что всех обхитрил. Только забыл, зачем».
Артём молчал. В груди у него что-то болезненно сжималось.
— Тём, — мягко сказала Света, — я не говорю, что ты обязан жениться. Если ты не готов — это твоё право. Но будь честен хотя бы с собой. Ты не готов не потому, что брак плохой или законы несправедливые. Ты не готов, потому что боишься. Боишься повторить историю своего отца. Боишься оказаться слабым. Боишься, что тебя бросят. И вместо того чтобы признать этот страх, ты прикрываешься умными рассуждениями про «институт семьи» и «рычаги управления».
Он сглотнул. Внутри что-то раскололось — не больно, но неприятно. Как будто сняли броню, под которой он прятался так долго, что забыл, каково это — быть без неё.
— А если я не смогу? — тихо спросил он. — Если я так и буду бояться довериться?
Лена пожала плечами.
— Тогда рано или поздно Дашка уйдёт. Не потому что ты плохой. А потому что она устанет доказывать тебе, что она не враг.
Он опустил глаза в кружку с остывшим кофе.
— Она уже устала, — признался он. — Вчера сказала, что не хочет всю жизнь быть «временным вариантом».
Света вздохнула.
— Ну вот. Значит, вопрос не в ЗАГСе. Вопрос в том, готов ли ты вообще быть с кем-то по-настоящему. Не наполовину, не с запасным выходом, а всерьёз.
Макс хлопнул его по плечу.
— Слушай, я женат четыре года. И да, это не всегда легко. Бывает, ссоримся. Бывает, хочется послать всё и уйти в гараж чинить мотоцикл. Но знаешь, в чём кайф? В том, что ты не один. Что есть человек, который не исчезнет, если ты облажаешься или заболеешь. Брак — это не про контроль. Это про то, что вы оба говорите миру: мы команда.
Артём молчал. В голове крутились сотни мыслей, но все они сводились к одной: а чего хочу я? Не чего боюсь, не чего избегаю — а чего хочу.
— Ладно, — наконец выдохнул он. — Я подумаю. Правда.
Лена улыбнулась.
— Вот и славно. Только думай не про законы и алименты. Думай про Дашку. Про то, хочешь ли ты, чтобы она была рядом через десять лет. Или ты всё-таки держишь её на расстоянии, чтобы было не больно, если она уйдёт.
Он кивнул. В животе было неуютно, но впервые за долгое время — не от страха, а от честности перед самим собой.
Когда они расходились по рабочим местам, Света задержалась.
— Тём, ещё одно. Ты помнишь, как в прошлом году говорил, что твоя мама до сих пор одна?
Он кивнул.
— А ты не спрашивал её, счастлива ли она? — тихо спросила Света. — Или она просто повторяет себе каждый день, что так лучше, чтобы не признавать, что боится снова довериться?
Артём замер. Эта фраза ударила больнее, чем все разговоры про алименты и штампы.
Вечером он сидел за компьютером, но работа не шла. Перед глазами стояла Дашка — в его старой футболке, с чашкой чая, смеющаяся над глупым мемом. И ещё одна картинка: он сам, лет через двадцать, в пустой квартире, с гордым выражением лица и мыслью: «Зато я был свободен».
Он взял телефон и написал:
«Даш, давай завтра встретимся. Нормально поговорим. Без моих тупых отмазок».
Ответ пришёл почти сразу:
«Хорошо. Только если честно».
Он усмехнулся.
«Постараюсь. Хотя мне страшно».
«Мне тоже. Но я тут».
Он посмотрел на экран и вдруг понял: ЗАГС — это не про государство, не про печати и не про дележку имущества. Это про готовность сказать вслух: «Я выбираю тебя. Не временно, не с оглядкой, а всерьёз». И самое страшное было не в том, что его могут предать. А в том, что для этого придётся перестать предавать самого себя — прятаться за броней недоверия и называть это «свободой».
