В предрассветном воздухе есть нечто неизбежное и рассудительное. Словно сама материя, ещё сонная и серая, задаётся вечными вопросами. Двор в этот час — это модель мира в миниатюре. И законы его порой открываются в самых неожиданных формах.
Надежда Сергеевна, женщина, хранящая отпечаток на лице множества тихих утр, несла под мышкой шпица Арчибальда. Это мало походило на прогулку, а скорее на транспортировку законсервированного аристократизма из точки «квартира» в точку «лужайка». Арчибальд воспринимал мир через призму лёгкой брезгливости.
Их путь прервало странное действо. Из-за угла гаража, этого дворового святилища теней и тайн, показались два кота. Их шествие было торжественно и неспешно. Шерсть их, взъерошенная, сияла в косых лучах солнца, точно нимбы у раннехристианских святых.
Перед ними, буквально разрывая ткань утренней гармонии, металось третье существо.
Маленькое, пёстрое, с азартом маньяка, одержимого одной идеей. Идея эта, очевидно, заключалась в полном и немедленном низвержении обеих кошачьих ипостасей.
Собачонка отчаянно вела яростный диспут, оспаривая сам факт их существования в этом дворе, в этот час. Это был чистейший акт экзистенциального отрицания на четырех лапах.
Надежда Сергеевна, чья душа была настроена на восприятие тихой грусти, лишь приподняла бровь. В этом противостоянии была какая-то глубокая, почти роковая нелепость.
Маленький Дон Кихот, атаковавший не ветряные мельницы, а сами устои мироздания в лице двух упитанных Санчо Панс.
И тут пространство всколыхнулось от тяжёлого, прерывистого звука. Это был вопль души, поставленной в безвыходное положение. Из того же хранилища теней, из-за гаража, показался человек. Видимо, хозяин собаки.
Его фигура, облаченная в мятый халат, саван почившей надежды на спокойное утро, вопила о бесконечной усталости. На ногах болтались два разных носка, словно аллегория расколотого сознания.
— Василий! — изверг он из себя, и в этом звуке была вся мука человека, беседующего с гранитом. — Василий Андреевич, оставьте котов в покое! Я постоянно предупреждаю — ваши действия чреваты последствиями!
В его обращении «Василий Андреевич» сквозило признание некой тяжкой, неоспоримой значимости. Признание достойного оппонента в безумии.
— Я предупреждаю, — продолжал он, приближаясь к эпицентру бури, — вы очень сильно рискуете!
Пёс, Василий Андреевич, на секунду отвлёкся. Он повернул к хозяину голову, и в его глазах Надежде Сергеевне померещилась целая вселенная холодной, собачьей логики, в которой коты — ошибка творения, требующая немедленной правки.
Затем он снова ринулся в бой.
Мужчина замер, опустив плечи. В его позе читалась вся история человечества: тщетность попыток разума договориться со стихией. Он просто наблюдал, как его личный, персональный катаклизм в лице Василия Андреевича пытается переписать правила двора.
Мысль о том, что собаку зовут Василием, вызвала у Надежды Сергеевны лишь лёгкую улыбку. Но отчество, это полное, официальное «Василий Андреевич», обрушившееся на тишину утра, заставило её внутренне замереть.
Это уже предполагало наличие собачьей биографии, служебной анкеты и, возможно, даже пенсионных накоплений. В её мире, где питомцы были «Барсиками» и «Шариками», это звучало так же неожиданно и солидно, как если бы её Арчибальд вдруг представился Арчибальдом Ипполитовичем.
Тут коты неожиданно громко скрылись за гаражами. Василий Андреевич исчез за ними. Двор вернулся к утреннему режиму.
Надежда Сергеевна развернулась и пошла дальше, унося под мышкой Арчибальда. За спиной, пока она шла, иногда доносились всё более отчаянные, но уже обречённые возгласы мужчины, обращённые к своему маленькому, мохнатому демону.
С тех пор, встречая по утрам хозяина с его Василием Андреевичем, Надежда Сергеевна слегка кивала. Между ними установилось молчаливое понимание. Она видела в нём страдальца, несущего свой крест в виде собаки с манией величия.
Он, вероятно, видел в ней просто женщину со шпицем.
А двор тем временем продолжал жить своей сложной, глубокой жизнью, где каждая тварь, от кота до таксы, доказывала своё право на это существование.
© Ольга Sеребр_ова