Представьте: гроб опустили, землю начали закидывать — и вдруг из-под неё крик: «Помогите, я живая!» Люди в панике, лопаты в руках, но священник спокойно говорит: «Не откапывайте — выпустите зло». Люди ушли молча… А что, если это правда была живая женщина?
Голос, который услышали все
Бабушка рассказала эту историю своей внучке поздним осенним вечером. Внучке было уже восемнадцать, но она до сих пор оставалась той самой впечатлительной девочкой, которая верит почти всему, что говорят старшие, особенно если говорят тихо и смотрят в глаза.
Они сидели на кухне в старой хрущёвке, на столе дымились две кружки с ромашковым чаем, за окном моросил дождь, а старенький холодильник в углу периодически вздыхал, как уставший человек.
— Ты же просила страшное, настоящее, — начала бабушка, глядя куда-то поверх очков. — Так вот. Это случилось, когда мне было лет пять-шесть. У нас во дворе жила соседка — тётя Валя. Ей тогда было шестьдесят восемь. Худенькая, всегда в тёмном платке, но улыбка у неё была тёплая, как летнее солнце. Мы с ней дружили. Она мне пряники пекла с корицей, а я ей помогала поливать герань на подоконнике. Очень хорошие были отношения.
Бабушка сделала паузу, подула на чай.
— Когда она умерла — декабрь стоял морозный. Похоронили её на старом кладбище за городом, там, где ещё сохранились чугунные оградки и покосившиеся кресты. Меня мама взяла с собой на похороны — сказала, что надо учиться провожать людей. Я тогда маленькая была, всё время за мамину руку держалась и спрашивала: «А тётя Валя теперь спит под землёй?»
Внучка поёжилась, обхватила кружку двумя ладонями.
— Похороны почти закончились. Гроб уже опустили, батюшка дочитал молитвы, люди стали бросать по горсти земли, кто-то плакал в голос, кто-то просто стоял молча. И вдруг… из-под земли раздался стук. Сначала тихий, будто кто-то ногтем по дереву. Потом сильнее. А потом — голос. Её голос. Хрипловатый, знакомый до дрожи.
«Выпустите… люди добрые… я живая… я дышу… выпустите меня…»
Внучка замерла. Кружка в руках чуть дрогнула.
— Все как вкопанные. Кто-то выронил венок, кто-то ойкнул. А потом снова стук — уже кулаком, сильно, отчаянно. И крик:
«Помогите! Я здесь! Я ведь живая! Откройте, пожалуйста… мне воздуха не хватает…»
Бабушка говорила очень тихо, почти шёпотом, и от этого в кухне стало ещё мрачнее.
— Несколько мужчин сразу бросились к могиле. Лопаты схватили, начали землю откидывать — быстро, взахлёб. Земля мёрзлая, комьями, искры из-под железа летят. А батюшка — старенький уже, в чёрной рясе, с трясущимися руками — вдруг шагнул вперёд и закричал:
«Стойте! Не трогайте! Это уже не она!»
Все замерли. Он стоял, тяжело дышал, крестился дрожащей рукой.
«Её душа отошла. А то, что кричит под землёй — это нечистый. Хочет, чтобы мы открыли. Чтобы выпустить его в мир. Не откапывайте. Ни в коем случае не откапывайте».
Люди переглянулись. Кто-то перекрестился, кто-то заплакал ещё сильнее. Лопаты опустили. А из могилы… стук не прекращался. Сначала громкий, яростный. Потом всё тише, тише. И голос слабел:
«Почему… почему вы не верите… почему никто не поможет мне, я же живая… я же дышу… пожалуйста…»
Последние слова были уже почти неразборчивы — будто человек захлёбывался слезами и землёй. А потом наступила тишина. Такая густая, что в ушах звенело.
Мы ещё долго стояли. Никто не решался первым уйти. Потом батюшка развернулся и пошёл к выходу с кладбища. За ним потянулись остальные. Мама взяла меня за руку — я вся тряслась — и тоже пошла. Никто не оглянулся.
Внучка долго молчала. Потом спросила почти шёпотом:
— Ба… а ты правда думаешь, что её могли живую похоронить?
Бабушка вздохнула. Очень тяжело.
— Не знаю, детка. Врач сказал — сердце остановилось. Приехала скорая, констатировали. Но ведь бывает… человек сильно испугается, сердце замрёт, пульс не прощупывается, дыхания почти нет. А на самом деле — ещё жив. Такое в старые времена случалось чаще, чем сейчас думают.
Она посмотрела внучке прямо в глаза.
— Но я знаю другое. Даже если бы мы её тогда откопали… и она бы дышала… после того, как все мы отвернулись и ушли, после тех слов батюшки — она бы уже не была той же тётей Валей. Что-то в той могиле изменилось бы. Навсегда.
Внучка обняла себя руками.
— И тебе… не жалко, что вы её не спасли?
Бабушка долго смотрела в тёмное окно, где по стеклу текли дождевые дорожки.
— Жалко. Конечно жалко. Я часто об этом вспоминаю. Она была хорошей. Но в последнее время в ней что-то поменялось. Внешность, поведение, даже голос. Мне было тогда её жалко, но в то же время — спасибо Богу, что не послушали. Священник что-то да понимал. Если там действительно был нечистый — мы бы его выпустили в мир.
Она протянула руку и накрыла ладонью руку внучки.
На кухне стало совсем тихо. Только дождь стучал по подоконнику да старый холодильник вздыхал время от времени.
Внучка придвинулась ближе, положила голову бабушке на плечо.
— Ба… а бывает, что ты до сих пор… слышишь тот стук?
Бабушка чуть улыбнулась — грустно, но ласково. Видно, что дальше она говорила, чтобы сохранить интерес внучки.
— Слышу. Каждую ночь, когда ложусь. Тихо-тихо. Раз, раз, раз. По дереву. И голос… «Я живая…»
Она погладила внучку по волосам.
— Но я уже не боюсь. Потому что знаю: если однажды перестану слышать — значит, она наконец-то успокоилась.
Они сидели так долго. Дождь за окном усилился, потом стих. В доме погас свет в соседней комнате — видимо, мама легла спать.
А где-то далеко, на старом кладбище, под одним из покосившихся крестов, уже больше сорока лет лежала тишина.
Или, может быть, и не тишина вовсе. Об этом знает только земля. И она молчит.