— А зачем тебе теперь этот кабинет? Ты же всё равно целыми днями просто в компьютер смотришь, а Зоеньке с ребенком где-то жить надо, — свекровь произнесла это с такой обезоруживающей простотой, словно просила передать соль за обедом.
Елена замерла с чашкой в руке, не донеся ее до рта. Аромат свежесваренного кофе, который еще секунду назад обещал спокойное субботнее утро, вдруг стал горьким и едким. Она медленно повернула голову. Тамара Ивановна стояла посреди кухни в своем любимом домашнем костюме — плюшевом, ярко-малиновом, который делал ее похожей на огромную, агрессивную ягоду. Она деловито переставляла банки с крупами на полке Елены — на ее полке, в ее порядке, который выстраивался годами.
— В смысле — жить? — голос Елены прозвучал предательски тихо, хотя внутри уже начинала раскручиваться пружина паники. — Тамара Ивановна, мы же договаривались. Вы приехали на неделю. Пока у вас в квартире меняют трубы. Какая Зоя? Какой кабинет?
Свекровь развернулась, уперев руки в бока. На ее лице появилось то самое выражение снисходительной жалости, которое Елена ненавидела больше всего. Так смотрят на неразумных детей, которые не понимают очевидных вещей.
— Леночка, ну ты же не чужая. Зоя — сестра твоего мужа. Моя дочь. У нее беда случилась, муж этот, паразит, выгнал. Куда ей идти? На улицу с Петенькой? А у вас трешка, места — танцуй, не хочу. Одна комната вообще пустует, ты там какие-то бумажки перекладываешь. Вот мы и подумали с Виталиком...
— С Виталиком? — Елена почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она поставила чашку на стол. Фарфор стукнул о дерево слишком громко. — То есть вы с моим мужем уже всё решили? Без меня? В моей квартире?
— Ой, ну опять началось, — Тамара Ивановна закатила глаза и махнула рукой. — «Моя», «твоя»... Семья у нас одна, Лена. Общая. И беды общие. Виталик, сынок, иди сюда! Твоя жена опять свои границы чертит, как пограничник на заставе!
В кухню, шаркая тапочками, вошел Виталий. Муж выглядел помятым со сна и старательно отводил взгляд. Он прошел к чайнику, нажал кнопку и уставился в окно, всем своим видом показывая, что происходящее его не касается. Типичная тактика страуса — спрятать голову в песок, пока женщины выясняют отношения. Но сегодня песок был бетонным.
— Виталь, — Елена встала. — Мама говорит, что Зоя переезжает к нам. В мой кабинет. Это правда?
Виталий поморщился, словно у него заболел зуб.
— Лен, ну не начинай, а? — он наконец повернулся, но смотрел не ей в глаза, а куда-то в район ее плеча. — Это временно. Ну куда ей сейчас? Тот урод замки сменил, ей реально некуда деваться. А у тебя комната... ну, ты же можешь и в гостиной с ноутбуком посидеть. Или в спальне. Какая разница, где по клавишам стучать?
«Какая разница». Эти два слова ударили сильнее пощечины. Елена смотрела на мужчину, с которым прожила пять лет. На мужчину, который знал, как важна для нее работа. Она — архитектор. Ей нужны тишина, большой монитор, стол с чертежами. Тот самый кабинет был ее святилищем, ее крепостью, которую она оборудовала на деньги, полученные в наследство от бабушки. Кстати, как и саму эту квартиру.
— Разница огромная, Виталий, — Елена старалась говорить ровно, хотя голос дрожал. — Это мое рабочее место. Я там деньги зарабатываю. Те самые деньги, на которые мы, между прочим, покупаем продукты и платим коммуналку. И я не давала согласия на превращение моего офиса в общежитие.
— Вот! Слышала?! — взвизгнула Тамара Ивановна, победоносно указывая на невестку пальцем. — Я же говорила! Эгоистка! Только о деньгах и думает! Родная золовка на улице, племянник родной без крыши над головой, а она — «рабочее место»! Да какая там работа? Картинки рисовать? Сидит дома, тяжелее мышки ничего не поднимает, а гонору — как у министра!
— Мам, подожди, — вяло попытался вклиниться Виталий, но остановить этот локомотив было невозможно.
— Нет, не подожду! Я, Виталик, молчала долго. Терпела. Думала, она исправится, поймет, что такое семейные ценности. А она — сухарь! Черствая, расчетливая... Тьфу! Мы к ней со всей душой, я ей пирожки, я ей советы, а она нос воротит. Квартирой попрекает! Да если бы не мой Виталик, который тут ремонт своими руками делал...
— Виталик вбивал гвозди, Тамара Ивановна, — перебила Елена, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. — А материалы, мебель и саму квартиру оплатила я. На бабушкино наследство. И документы на мне. Не забыли?
В кухне повисла звенящая тишина. Свекровь побагровела, ее щеки раздулись, как у рыбы-шар. Виталий страдальчески вздохнул и потер переносицу.
— Лен, ну зачем ты так? — протянул он обиженно. — Мама же не про право собственности говорит, а про человеческое отношение. Про совесть.
— Совесть, Виталий, это не когда ты за чужой счет свои проблемы решаешь, — отчеканила Елена. — Зоя может пожить неделю. На диване в гостиной. Пока ищет съемное жилье. В кабинет никто не войдет. Это мое условие.
— На диване? С ребенком? — ахнула свекровь, прижимая пухлую ладонь к груди. — В проходной комнате? Да у мальчика режим! Ему покой нужен! А ты будешь тут ходить, греметь... Нет уж, дорогие мои. Так не пойдет. Виталик, ты мужчина или кто? Скажи свое слово!
Виталий переминался с ноги на ногу. Он был меж двух огней, но выбор его был предрешен заранее. Он всегда выбирал сторону, где громче кричали. А громче всегда кричала мама.
— Лен, мама права, — пробурчал он. — В гостиной неудобно. Кабинет всё равно большую часть времени стоит закрытый. Ты там только днем сидишь. Давай переставим твой стол в угол спальни, м? А Зое отдадим комнату. Временно. На пару месяцев.
— На пару месяцев? — Елена горько усмехнулась. Она знала эту семью слишком хорошо. «Пара месяцев» превратится в полгода, потом в год. Потом Зоя найдет нового «не того» мужчину, приведет его сюда... — Нет.
— Что значит «нет»? — Тамара Ивановна шагнула вперед, вторгаясь в личное пространство Елены. От нее пахло сладкими, тяжелыми духами и жареным луком. — Ты посмотри на нее! Королева нашлась! Муж просит, мать просит, а она уперлась рогом! Да как тебя вообще земля носит?
— Мама, успокойся, — Виталий наконец подошел к жене и взял ее за локоть. Жест был собственническим, давящим. — Лен, пойдем выйдем. Поговорим.
Он вывел ее в коридор, плотно прикрыв дверь в кухню, откуда продолжало нестись бурчание свекрови, перемежающееся звоном посуды.
— Ленусь, ну ты чего взъелась? — зашептал Виталий, заглядывая ей в глаза своими щенячьими, вечно невинными глазами. — Ну пойми ситуацию. Зойка правда в полной... яме. Денег нет, работы нет. Куда я ее дену? Она же сестра.
— Виталик, у Зои есть родители. Твоя мама и папа. У них трехкомнатная квартира. Почему Зоя не может поехать к ним? — Елена задала вопрос, ответ на который знала, но хотела услышать его от мужа.
Виталий отвел взгляд.
— Ну... ты же знаешь папу. Он шум не любит. А Петенька плачет, бегает. Отец сказал — ни в коем случае, у него давление. А мама здесь, помогает нам... то есть, хотела помочь.
— Помогает нам? — Елена подняла брови. — Жить в моей квартире и переставлять мои банки — это помощь? Виталий, давай честно. Твои родители просто спихнули проблему на нас. Потому что там папе нужен покой. А мне покой не нужен? Мне работать не надо?
— Ты сильная, ты справишься, — Виталий попытался обнять ее, но Елена отстранилась. — Лен, ну прошу тебя. Ради меня. Я не могу отказать матери. Она меня съест. Ну потерпим немного. Зойка работу найдет, всё наладится. Ну будь ты человеком!
«Будь человеком». Универсальная фраза-манипулятор. Будь удобной. Будь безмолвной. Позволь нам сесть тебе на шею и свесить ножки.
— Я подумаю, — сухо сказала Елена, просто чтобы прекратить этот разговор. Ей нужно было время. Нужно было выдохнуть и понять, как действовать. В лобовой атаке против клана мужа она проиграет — они задавят ее числом и громкостью. Тут нужна была стратегия.
В тот же вечер Зоя с пятилетним Петей и четырьмя огромными клетчатыми сумками стояла на пороге. Зоя была точной, но более молодой и рыхлой копией матери — то же выражение вечной обиды на лице, те же поджатые губы. Петя, не разуваясь, тут же побежал в гостиную и с размаху прыгнул на белый кожаный диван.
— Осторожнее! — крикнула Елена, но ее голос потонул в приветственных воплях Тамары Ивановны.
— Ой, мои родные! Ой, мои сиротинушки! Приехали! Ну ничего, ничего, теперь всё будет хорошо. Тетя Лена нас не выгонит, тетя Лена добрая...
Елена стояла в прихожей, глядя на гору сумок, перегородившую проход. Ее никто не спросил. Ее «подумаю» было воспринято как «да». Виталий суетливо тащил баулы.
— А куда вещи? — спросила Зоя, жевнув жвачку. — В ту комнату, что справа?
— Да-да, туда, проходи, доченька! — распорядилась Тамара Ивановна. — Виталик, давай, освобождай столы. Компьютер этот... вынеси пока на балкон, что ли. Или в спальню закинь.
Елена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Они уже начали выносить ее вещи. Без спроса.
Она молча развернулась, зашла в спальню, взяла сумку с ноутбуком, кошелек и ключи от машины.
— Ты куда? — Виталий столкнулся с ней в дверях, сжимая в руках стопку ее же книг по архитектуре.
— Я в магазин, — соврала Елена. — Продуктов купить на всех.
— А, ну давай, давай! — обрадовался он. — И тортик возьми! Отпразднуем новоселье!
Елена вышла из подъезда, села в свою машину и заблокировала двери. Руки тряслись так, что она не могла попасть ключом в зажигание. Она сидела в тишине пять минут, десять. Дышала. Она понимала одно: если она сейчас проглотит это, ее жизнь в этом доме закончится. Она станет прислугой, спонсором и ковриком для ног. Квартира превратится в коммуналку, где правит Тамара Ивановна.
Елена завела мотор и поехала не в магазин, а к Марине, своей давней подруге и, по совместительству, юристу по жилищным вопросам.
Следующие три дня превратились в ад. Елена возвращалась домой поздно, стараясь ни с кем не пересекаться. Но дом теперь не был домом. Это был вражеский лагерь. В ее кабинете царил хаос. Чертежи были сдвинуты в кучу на подоконник, на ее дорогом эргономичном кресле висели детские колготки, а на столе стояли тарелки с засохшей кашей. Петя рисовал фломастерами на обоях в коридоре. Тамара Ивановна готовила на кухне что-то жирное и пахучее, забрызгивая маслом всё вокруг.
Виталий ходил гоголем. Он чувствовал себя патриархом большой семьи, благодетелем, который всех приютил (за счет жены, но это детали). На робкие замечания Елены он отмахивался: — Лен, ну это же ребенок. Ну вытри ты, тебе сложно?
Но самое страшное случилось в среду. Елена вернулась раньше обычного — отменилась встреча с заказчиком. Она тихо открыла дверь своим ключом и услышала голоса из кухни. Говорили громко, не таясь, будучи уверенными, что хозяйка придет нескоро.
— ...Да говорю тебе, мам, этот вариант идеальный, — голос Зои звучал возбужденно. — Квартира у нее в хорошем районе, центр. Если продать, то хватит на большой дом в пригороде. И еще останется на ремонт.
Елена замерла в коридоре, боясь дышать.
— Так-то оно так, доча, — задумчиво протянула Тамара Ивановна. — Но она же не согласится. Вцепилась в эту трешку, как клещ.
— А мы ее обработаем, — вступил в разговор Виталий. Его голос звучал уверенно и цинично. — Я ей уже капаю на мозги, что нам тесно, что надо расширяться, о детях думать... О наших с ней детях, мам, не пугайся. Скажу, что хочу дом, природу, экологию. Она ведется на такое.
— А оформим как? — деловито спросила Зоя.
— Ну как... Продадим эту, деньги внесем как первоначальный взнос. Ипотеку возьмем небольшую. Оформим на маму, чтобы налог меньше был, у нее льготы как у пенсионерки. Лена даже не поймет, я ей скажу, что так выгоднее. А потом, если что... ну, ты понимаешь. При разводе мамино имущество не делится.
— Ой, сынок, голова ты у меня! — восхитилась свекровь. — Правильно. Баба она ненадежная, сегодня любит, завтра хвостом вильнет. Надо подстраховаться. А дом — это хорошо. Все вместе будем жить. И Зоеньке комната будет, и Пете раздолье.
Елена прислонилась спиной к стене. Ноги стали ватными. Вот оно что. Это был не просто захват территории. Это была многоходовка. Они планировали не просто пожить. Они планировали лишить ее всего. Продать ее наследство, вложить в «общий» дом, который юридически будет принадлежать свекрови, и оставить Елену бесправной приживалкой, которую можно выгнать в любой момент, как сейчас Зою.
И Виталий — ее любимый, родной Виталий — был архитектором этого плана.
Внутри что-то щелкнуло. Громко, как выстрел. Ушла боль. Ушла обида. Ушло сомнение. Осталась только звенящая, холодная ясность.
Она достала телефон, включила диктофон и медленно, бесшумно пошла на кухню.
Они сидели за столом, пили чай с ее, Елены, любимым вареньем, которое она берегла для особых случаев. Увидев ее, все трое замолчали. Виталий поперхнулся.
— О, Ленусь... А ты чего так рано? — он попытался изобразить улыбку, но глаза бегали.
Елена не улыбнулась. Она прошла к столу, положила телефон экраном вверх (запись шла) и посмотрела на них. Долго, внимательно, словно видела впервые.
— Обсуждаете переезд за город? — спросила она спокойным, светским тоном.
Тамара Ивановна икнула. Зоя покраснела пятнами. Виталий вскочил, опрокинув стул.
— Ты... ты слышала? Лен, ты не так поняла! Мы просто мечтали! Это же просто мысли вслух!
— Сядь, — тихо сказала Елена. Но в ее голосе было столько стали, что Виталий плюхнулся обратно на стул, как марионетка, у которой перерезали нити.
— Значит так, «семья», — произнесла Елена, глядя прямо в глаза свекрови. — Цирк окончен. Я даю вам час.
— Что? — взвизгнула Зоя. — Какой час? Ты о чем?
— Через час здесь не должно быть ни вас, Тамара Ивановна, ни тебя, Зоя, ни твоего сына. И ни одной вашей сумки.
— Ты с ума сошла?! — взревела свекровь, вскакивая. Ее лицо налилось свекольным цветом. — Ты кого гонишь? Мать мужа? Сестру мужа? Да как ты смеешь! Это дом моего сына! Виталик, скажи ей!
Виталий сидел, опустив голову. Он понимал, что Елена слышала про оформление дома на маму. Он знал, что это конец.
— Виталик ничего не скажет, — ответила за него Елена. — Потому что Виталик знает: эта квартира куплена мной до брака. Она моя на сто процентов. Никакого «нашего» здесь нет. И никогда не было, как я только что поняла.
— Да ты... да мы... — захлебывалась Тамара Ивановна. — Мы на тебя в суд подадим! За моральный ущерб! Мы тебя ославим на весь город! Стерва! Бесплодная пустоцветка! Жалко ей угла для ребенка!
— Сорок пять минут, — Елена взглянула на наручные часы. — Если через сорок пять минут вы не уйдете, я вызываю полицию. И пишу заявление о краже.
— О какой краже? — испуганно пискнула Зоя.
— У меня пропали золотые сережки из спальни. Вчера лежали, сегодня нет, — солгала Елена, не моргнув глазом. — И учитывая, что в моей спальне теперь проходной двор... Думаю, полиции будет интересно.
Это был блеф, но он сработал безотказно. Страх перед полицией у таких людей прошит в подкорке.
— Собирайся, Зоя, — прошипела Тамара Ивановна, сверкая глазами. — Ноги нашей здесь не будет! Подавись ты своими метрами! Счастья тебе они не принесут! Бог всё видит!
— Виталик, ты идешь? — спросила Зоя уже в коридоре, лихорадочно запихивая вещи в сумки.
Виталий поднял голову и посмотрел на жену. В его взгляде была надежда. Надежда, что она сейчас скажет: «Нет, ты останься». Что она простит. Что всё будет как раньше.
Елена смотрела на него и видела не мужа. Она видела предателя, который готов был продать ее будущее ради комфорта своей мамочки. Человека, который за ее спиной обсуждал, как ее обмануть.
— А ты, Виталик, — сказала она мягко, — собираешься еще быстрее. Потому что ключи ты отдашь мне прямо сейчас.
— Лен... Ну Лен... — заскулил он, простирая к ней руки. — Ну это же мама... Я не мог... Я же люблю тебя...
— Ключи, — Елена протянула ладонь.
— Но мне некуда идти! — вскричал Виталий. — Ты не можешь выгнать меня на улицу!
— Можешь поехать к нам, сынок! — крикнула из коридора Тамара Ивановна. — У нас место есть! Отец потеснится! Не унижайся перед этой...
— Вот видишь, — усмехнулась Елена. — У тебя есть куда идти. В ту самую трешку, где папе нужен покой. Теперь там будет очень весело: ты, мама, Зоя, Петя и папа. Наслаждайтесь семейным уютом.
Виталий медленно достал связку ключей из кармана. Его рука дрожала. Он положил их на стол с таким звуком, будто клал крышку гроба.
Вся процессия выгружалась из квартиры под аккомпанемент проклятий Тамары Ивановны. Она желала Елене всех кар земных, обещала, что Виталий найдет себе «нормальную бабу» через неделю, а Елена сдохнет в одиночестве.
Елена стояла в дверях, скрестив руки на груди, и молча наблюдала, как ее жизнь очищается от мусора. Когда за последним клетчатым баулом закрылась дверь лифта, она захлопнула свою дверь. Щелкнула замком. Раз. Два. Три.
Тишина.
В квартире было тихо. Не было маминого бубнежа, не было детского визга, не было шарканья Виталия. Была только тишина и запах чужих духов, который скоро выветрится.
Елена прошла в свой кабинет. Подняла с пола чертеж, аккуратно разгладила его. Поставила на место кресло. Протерла стол влажной салфеткой. Потом пошла на кухню, вылила остывший чай и достала из шкафчика бутылку красного вина, которую им подарили на годовщину свадьбы. Ту самую, которую Виталий предлагал открыть для мамы.
Она налила полный бокал, вышла на балкон и вдохнула прохладный вечерний воздух. Внизу, у подъезда, суетились маленькие фигурки, запихивая сумки в такси. Они что-то кричали, махали руками, ругались с водителем.
Елена сделала глоток вина. Оно было терпким, с нотками вишни и свободы.
Телефон пискнул. Пришло сообщение от банка: «Одобрена ваша заявка на ипотеку для расширения бизнеса». Она подавала ее неделю назад, сомневаясь, стоит ли рисковать. Теперь сомнений не было.
Она поднесла бокал к губам и прошептала в пустоту ночного города: — За личные границы.
И впервые за последние пять лет она почувствовала себя по-настоящему дома.
Её «Ночной океан» только начинался, и в этом плавании капитан был один.