Поезд "Тбилиси - Москва" уже тронулся. Вагоны, лязгнув сцепками, набирали ход, перрон поплыл назад, лица провожающих начали сливаться в пеструю ленту. Николай Крючков смотрел в окно купе и вдруг увидел безобразную сцену: какой-то здоровяк на платформе с размаху ударил женщину кулаком по лицу.
Крючков тут же сорвался с места и пулей полетел в тамбур. Через мгновение он уже стоял в дверях вагона, вцепившись в поручень. Ветер бил в лицо, скорость росла, но он был готов разжать пальцы и прыгнуть на бетон, чтобы добраться до мерзавца. То, что поезд уже не остановить, а прыжок может стоить жизни, его в ту секунду не волновало. Не волновало его и то, что ему далеко не двадцать лет, а уже за шестьдесят.
За его спиной, перекрывая стук колес, раздался отчаянный женский крик: "Я прыгну за тобой! Слышишь? За тобой прыгну!".
Это была его жена Лидия. В её голосе была такая решимость, что Крючков сразу пришёл в себя. Он понял: эта - точно прыгнет. Рука на поручне сжалась сильнее, костяшки побелели. "Сволочь, гад..." - прохрипел он в сторону уходящего перрона и медленно, с трудом гася в себе ярость, начал подниматься обратно в тамбур.
Крючков, который терпеть не мог дублеров и всегда лез в самое пекло, на испуганные вопросы коллег - не ушибся ли? - неизменно отвечал одной и той же фразой: "Да что со мной будет? Я же в погребе родился!". Группа неловко смеялась, принимая это за неудачную шутку, но в шутке не было ни грамма выдумки. Его мать, Олимпиада Федоровна, работавшая ткачихой на "Трехгорной мануфактуре", полезла в погреб за квашеной капустой, оступилась и подвернула ногу. Выбраться сама не смогла. Там, среди кадок с соленьями, на седьмом месяце беременности она и родила сына.
Мальчик появился на свет настолько слабым, что голову начал держать только к году. Вдобавок обнаружилось, что шея у него искривлена - последствие родовой травмы. Гораздо позже, уже будучи известным артистом, Крючков обратился к докторам с просьбой исправить "кособокость". Врачи развели руками: медицина, мол, здесь бессмысленна, поможет только спорт. Он прислушался, начал по утрам и вечерам заниматься на турниках, закачал мышцы, и шея стала прямой.
Едва семья выходила слабого сына, как грянула Гражданская война. Отец, вернувшийся с Первой мировой израненным, устроился грузчиком на "Трехгорку" к жене, таскал полуторацентнеровые тюки, но вскоре слег из-за туберкулёза - сказались окопные холода и складская пыль. Олимпиада Федоровна приняла решение, которое казалось спасительным, но обернулось трагедией: отправила мужа и двоих сыновей, Николая и Петра, в деревню под Тулу, к чистому и свежему воздуху. Сама осталась в Москве зарабатывать на хлеб.
Вот только вместо свежего воздуха отец с сыновьями угодили в эпицентр тифозной эпидемии. И без того ослабленный отец ушёл из жизни за несколько дней. Мальчишки, тоже заболевшие тифом, остались в избе совсем одни. Соседи пытались им чем-то помочь, но сами едва выживали.
Олимпиада Федоровна, получив страшную весть от неравнодушных соседей, бросила всё и прорвалась к детям. То, что она увидела, свело бы с ума любую любящую мать: Николай посинел, едва дышал и бредил, а его брат Петя плакал в углу избы от отчаяния. Осложнялась ситуация тем, что тифозных в поезда не пускали. Мать ползала на коленях перед проводниками, умоляла, плакала. Помощь пришла в лице начальника военного эшелона, который пожалел женщину и разрешил погрузиться с детьми в товарный вагон, предназначенный для перевозки лошадей.
Дорога домой превратилась в ещё одно жуткое испытание. На большой остановке в Серпухове мать с Петром побежали за кипятком, сунув под голову полуживому Коле мешочек с главным семейным сокровищем - отрубями и одной горбушкой хлеба. Мальчик лежал пластом, не в силах пошевелиться, когда почувствовал чужую руку у себя под головой. С трудом разлепив глаза, мальчик увидел над собой небритого мужика, который прошипел: "Молчи, щенок, убью".
Резким движением мародёр вытащил единственный кусочек хлеба и исчез в темноте. Вернувшаяся мать нашла сына в слезах. Тот самый командир, который впустил их в вагон, не стал церемониться: поднял красноармейцев, мародера нашли в соседнем вагоне, обыскали, изъяли украденную горбушку, куда-то отвели, и вдруг прозвучала череда выстрелов. "Не знаю, расстреляли его или просто припугнули, но для меня тот военный начальник стал примером настоящего мужчины", - рассуждал Николай Афанасьевич уже в преклонные годы, когда рассказывал о своём детстве жене.
Коля выжил. Правда, в Москве, где тоже бушевал тиф, он заболел снова, но мать вытянула его и во второй раз. Олимпиада Федоровна, похоронившая шестерых совсем крошечных детей и рано потерявшая мужа, обладала колоссальной силой духа. За своих оставшихся мальчиков она готова была перегрызть глотку любому. Николай это видел и ценил. В четырнадцать лет он бросил школу и встал к станку на той же "Трехгорке", где работала мама. Стал гравером-накатчиком - вырезал на металле узоры цветов и птиц, которые потом печатались на ткани. И очень гордился, когда встречал на улицах женщин в платьях с его узорами.
На "Трехгорке" Крючкова ценили - руки у парня были золотые, глаз точный, да и к тому же он был душой компании. Но самого Николая тянуло прочь от гравировальных станков. По вечерам, смыв заводскую копоть, он хватался за гармонь, пел и отбивал чечетку. Глядя на его "концерты", друзья говорили: "Тебе, Колька, в артисты надо!". И в 1928 году он, поддавшись уговорам друзей, решился показаться в Театр рабочей молодежи (ТРАМ).
На прослушивание Крючков пришел во всеоружии: гармонь через плечо, кепка набекрень, уверенная улыбка. Он рассчитывал взять комиссию песнями. Но стоило ему войти, как строгие экзаменаторы сказали: "Молодой человек, инструмент отложите".
Уверенность Коли мгновенно испарилась. Без своей гармони Николай почувствовал себя голым. Он стоял посреди сцены, не зная, куда деть руки, краснел и бледнел, готовый провалиться сквозь пол. Вид у парня был настолько растерянный и несчастный, что комиссия сжалилась: "Ладно, берите свою гармонь. Показывайте, что приготовили".
Едва пальцы коснулись кнопок, Крючкова словно подменили. Он рванул меха так, что, казалось, инструмент сейчас лопнет, и пустился в такой пляс, что все вопросы о профпригодности отпали сами собой. В труппу его взяли, хотя поначалу доверяли лишь играть в массовке.
Судьбу бывшего гравера решил случайный визит за кулисы кинорежиссера Бориса Барнета. Тот искал нужный типаж для фильма "Окраина" и зацепился взглядом за коренастого, живого парня из массовки. Барнет не стал устраивать долгих читок сценария. Привел Крючкова в павильон, где была выстроена декорация сапожной мастерской, и скомандовал: "Ну, давай, Сенька, работай".
Крючков вообще ничего не понял. Кто такой Сенька? Как работать? Что играть? Сценария не дали, задачи не поставили. Поразмыслив, он решил: раз Сенька, так Сенька, раз работать - значит, буду работать с тем, что есть. Сел на табурет, схватился за инструменты, которые лежали перед ним, и принялся чинить ботинок так, как сделал бы это в жизни - сосредоточенно, прикусив губу.
Режиссёр за ним наблюдал, но Николай не обращал на него внимания, полностью уйдя в процесс. "Сенька!" - вдруг окликнул режиссер. "Чего тебе?" - огрызнулся Крючков, не выходя из образа занятого сапожника. "Да ты же талантище!" - восхитился Барнет.
Так он попал в большое кино. Барнет стал для него учителем, который объяснил, как существовать в кадре. Крючков ведь не был красавцем в классическом понимании: нос картошкой, лицо простоватое, фигура плотная. Барнет учил его работать со светом, поворачивать голову так, чтобы скрывать недостатки. Но главным уроком стала естественность: Крючков не играл, он проживал кусок чужой жизни перед камерами. В фильме "У самого синего моря" он уже настолько органично существовал в кадре, что порой казалось: это не актер работает на площадке, а просто скрытая камера подглядывает за парнем, которого сейчас накроет волной Каспия.
К концу тридцатых годов в киношной среде заговорили о "феномене Крючкова". Артист без образования, без классической школы, он переигрывал профессионалов одной лишь органикой. Но настоящий успех случился в 1939 году, когда Иван Пырьев позвал его в "Трактористов".
Съемки проходили в степи, под палящим солнцем. Пырьев требовал от актеров полной самоотдачи. Крючков, игравший Клима Ярко, чувствовал себя на этих съёмках как рыба в воде: сам придумал знаменитый танец на танке, сам пел, сам гонял на технике. Там же, в степи, решилась и его личная судьба.
В одной из сцен снимались студентки ГИТИСа, приехавшие на практику. Среди них была Мария Пастухова. Крючков решил произвести на девушку впечатление. Оседлав мотоцикл, он начал нарезать круги перед стайкой студенток, газовал, лихачил, пока на одном из виражей не потерял управление. Мотоцикл подпрыгнул на кочке, и "первый парень на деревне" плашмя рухнул лицом в горячий песок.
Вместо испуганных вздохов раздался звонкий смех. Смеялась Мария. Крючков поднялся, отряхиваясь, сплевывая песок, и посмотрел на хохотушку. "Вот это я дал! Пойдёшь со мной на свидание?" - заявил он.
Так и начался их роман. Отношениям не помешало даже то, что Марию сняли с роли. Она должна была играть трактористку Франю, но эпизоды не клеились, Пырьев злился и в итоге заменил студентку другой актрисой. Пастухова в слезах уехала в Москву, думая, что на этом закончилось и кино, и любовь. Но Крючков, едва завершив съёмки, рванул за ней следом. А вскоре они пошли в ЗАГС.
Когда началась война, Крючков, как и тысячи других мужчин, первым делом помчался в военкомат. Он требовал отправить его на фронт, стучал кулаком по столу, доказывая, что он здоровый мужик и должен воевать, а не сниматься в кино. Но военком был непреклонен: "Нет. Вы едете в эвакуацию в Алма-Ату. Ваши роли - это тоже оружие". Ему доходчиво объяснили: "Фашисты будут вас искать. Ваша фамилия в их расстрельных списках идёт сразу после фамилии Левитана".
Смирившись, он начал воевать на своем месте. Работал на износ, снимаясь одновременно в четырех картинах. В холодном павильоне алма-атинской студии он месяцами жил на хлебе и чае, спал по два-три часа в сутки. Организм однажды не выдержал: прямо в кадре, на съемках "Парня из нашего города", Крючков потерял сознание от истощения. Врачи уложили его в больницу, но через два дня койка опустела - пациент сбежал обратно на съёмочную площадку.
Он ненавидел фальшь и щадить себя не умел. В фильме о защитниках Брестской крепости его герой должен был бежать в атаку по битому кирпичу. Режиссер, глядя на острые осколки, предложил: "Николай Афанасьевич, наденьте сапоги, мы снимем крупный план, ног видно не будет". Крючков отрезал: "Давайте без липы!". Он побежал босиком. К последнему дублю камни под его ногами были залиты не киношной, а настоящей кровью.
Пока Крючков совершал трудовые подвиги, его семейная жизнь трещала по швам. Мария Пастухова изнывала от одиночества, а ещё до неё доходили слухи о романах мужа. Она долго терпела, но в 1945 году, узнав об очередном увлечении мужа на съемках, подала на развод. Их брак, в котором родился сын Борис, распался.
Разлучницей, а заодно и новой большой любовью Крючкова, стала актриса Алла Парфаньяк. Они встретились на съемках легендарного "Небесного тихохода". Алла была полной противоположностью Крючкова: красавица, "аристократка" советского экрана.
Они поженились, у них родился сын, которого назвали в честь отца - Николаем. Но семейного счастья этот брак не принес. С Аллой роли поменялись: теперь уже Крючков, прежде дававший поводы для ревности, сам изводил жену своими подозрениями. Парфаньяк была окружена вниманием, за ней ухаживали известные артисты, и Николай Афанасьевич сердцем чувствовал, что у неё случаются интрижки.
Однажды Крючков вернулся домой раньше времени и застал жену в объятиях знаменитого певца и актёра Марка Бернеса. Сцен не устраивал, драться не стал. Он просто прошел в комнату, взял свой единственный концертный костюм и навсегда вышел из собственной квартиры. Эту квартиру он оставил сыну и бывшей жене, отдал им и свою машину - благодарность от политруков за съёмки в военные годы. Сам же в одночасье стал бездомным, но гордым скитальцем, начав жизнь с чистого листа в съёмных коммунальных комнатах.
Проблемы на личном фронте совпали с тяжелым профессиональным кризисом. К концу сороковых годов типаж "рубахи-парня", который кормил Крючкова десять лет, начал уходить в прошлое. Ему было под сорок, он выглядел старше своих лет из-за работы на износ. Режиссеры перестали видеть в нем героя-любовника.
Самый болезненный удар нанес его "крестный отец" в кино Борис Барнет. Режиссёр сначала пригласил его на главную роль в фильм "Подвиг разведчика", но потом позвонил и сказал, что меняет его на другого актёра - восходящую звезду Павла Кадочникова. Для Николая Афанасьевича это стало настоящим предательством.
Просвет в этой чёрной полосе забрезжил лишь спустя четыре года одиночества. На съемках картины "Домой" 49-летний Крючков встретил Зою Кочановскую. Она была далека от актерской богемы - профессиональная лыжница, заслуженный мастер спорта, уже завершившая свою карьеру. На съёмочной площадке она подрабатывала ассистентом режиссёра. В ней Николай увидел ту простоту, которой ему так не хватало. Они расписались, не дожидаясь конца съемок. Московские власти, узнав, что народный артист женился, но всё ещё ютится по чужим углам, наконец выделили ему собственное жилье - "однушку". Правда, жить там было невозможно - полы прогнили, из мебели ничего нет, сквозняк гуляет даже с закрытыми окнами. "Сделаем ремонт и будем там жить!" - гордо заявил Николай Афанасьевич своей жене.
Но молодая жена порога этой квартиры так и не переступила. В последний день съёмок фильма "Домой" случилась трагедия. Они возвращались в город на «газике», когда Зоя попросила притормозить у магазина: она вдруг захотела купить красную губную помаду. Николай остался ждать в машине. Зоя, купив злосчастный тюбик, побежала обратно через дорогу. Прямо на глазах у мужа её сбил военный "студебекер". Она ушла из жизни у Николая Афанасьевича на руках. Их счастье продлилось всего три месяца.
После похорон Крючков почернел от горя. Он впал в такую тяжелую депрессию, что друзья, глядя на него, говорили: "Коля не жилец". Он заперся в своей мрачной квартире на первом этаже, в которой так и не сделал ремонт, и перестал общаться со всеми коллегами и друзьями. Однажды, после съёмок какого-то фильма, его подвозили до дома военные офицеры. Увидев, в какой конуре живет любимец всей страны, они возмутились: "Мы завтра же пойдем к министру обороны! Так жить нельзя!". Крючков устало махнул рукой: "Не надо. Зачем? Видите окно? Удобно же: к нему подгонят катафалк, и дверь отворять не надо будет. Душа у меня, ребята, надорвана".
В таком состоянии - больного, надломленного, потерявшего интерес к жизни - его и встретила Лидия. Это случилось в Каневе, на съемках фильма "Капроновые сети". Крючков приехал туда простуженным и несколько дней не выходил из своего гостиничного номера из-за болезни. Лидия работала помощницей режиссёра по работе с актёрским составом. Каждое утро она приоткрывала дверь номера Крючкова, чтобы узнать о самочувствии.
На четвертый день она увидела его в коридоре. Николай Афанасьевич стоял у окна, скрестив руки за спиной, и отрешенно смотрел на улицу. Лидия решила его подбодрить. Она на цыпочках подошла сзади и вложила в его сложенные лодочкой ладони две груши. Крючков повернулся на неё резко и даже враждебно. Не сказал ни слова, но его взгляд был настолько тяжелым, что девушка от страха отшатнулась и со всех ног побежала на первый этаж.
Их новая встреча произошла на следующее утро в буфете. Лидия завтракала поодаль, наблюдая, как режиссер картины Леван Шенгелия безуспешно пытается накормить кашей маленького сына. Мать мальчика лежала в больнице, и ребенок капризничал. Лидия подошла, взяла тарелку и со сказками да прибаутками спокойно накормила малыша. Перехватив пристальный взгляд Крючкова, она собралась уходить, но он окликнул: "Лида! Присоединитесь ко мне?".
Она попыталась отказаться, сославшись на дела, но он настоял: "Хотя бы на минутку". Стоило ей присесть на краешек стула, как Крючков начал засыпать её вопросами, словно следователь: где живет, какое образование, кто родители, есть ли жених. Лидия спросила напрямую: "Зачем вы обо всем этом расспрашиваете?". Крючков помолчал несколько секунд, прожигая её своим взглядом, а потом ответил: "Мне кажется, в твоей жизни не все в порядке... Как и в моей... Предлагаю держаться вместе".
Знакомые и друзья Крючкова потом не раз говорили Лидии: "Тебя ему сам Бог послал. Без тебя он от силы года полтора бы прожил". Рядом с ней он расцвёл. Наконец, на лице Крючкова снова появилась улыбка. Они расписались уже через несколько недель после того разговора в гостиничном буфете.
Скептики, предрекавшие этому браку скорый крах из-за двадцатилетней разницы в возрасте и тяжелого характера звезды, просчитались. Лидия быстро навела порядок в его жизни. Крючков выпивал, но не от распущенности, а от отчаяния и дорожной тоски - "вагонная" привычка, чтобы быстрее уснуть под стук колес. С появлением Лидии эта традиция исчезла сама собой. Однажды, спустя пять лет брака, она достала к ужину графинчик с водкой, но Николай Афанасьевич его отодвинул: "Не надо. Я свою норму в жизни уже выпил". И больше к алкоголю никогда не прикасался.
Куда страшнее была его битва с табаком. Крючков закурил ещё в детстве, когда вылечился от тифа, смолил "Беломор" пачку за пачкой. Лидия годами умоляла его бросить, но он говорил: "Да не смогу я бросить! Я с сигаретой в зубах родился!". А однажды, когда она принесла из магазина блок любимых папирос мужа, он посмотрел на них и вдруг сказал: "Зря купила. Я бросаю".
У Крючкова была жесточайшая ломка: он не мог ни есть, ни спать, руки дрожали и по привычке тянулись к столу в поисках пачки. Лидия испугалась не на шутку: "Коля, поехали в клинику, врачи помогут, сделают какой-нибудь укол!". Крючков, сжав зубы, прорычал: "Что это за мужчина, у которого нет силы воли? Сам справлюсь!". И справился.
Деньги для Николая Крючкова не значили ровным счетом ничего, если их нельзя было на кого-то потратить. На себя он ничего не тратил, зато Лидию задаривал с купеческим размахом. Из поездки в Германию привез чемодан, набитый женским нижним бельем. Лидия ругалась: "Николай Афанасьевич, остановись! У меня шкафы ломятся, давай лучше на дачу откладывать!". Вроде и начал откладывать, но его хватило ненадолго. Вскоре он уже принёс домой очередное кольцо с бриллиантом, а потом ещё и золотой браслет.
Крючков вообще был очень щедрым. Однажды он ушел из дома с тяжелыми золотыми часами, а вернулся с простенькими, на дешевом кожаном ремешке. "Смотри, мать! Махнул не глядя! - весело сообщил он остолбеневшей жене. - Разговорился с парнем, тот сказал, что такие часы - мечта всей его жизни. Ну я и предложил поменяться. Видела бы ты, какое у него было лицо!".
Взамен той тесной "однушке" семье выдали просторную квартиру на Сивцевом Вражке, когда у них родилась дочь Эльвира. Крючков, уже вырастивший двоих сыновей, в дочке души не чаял, но и воспитывал её в своей манере - с юмором и без сюсюканья.
Эля отца обожала, но унаследовала его упрямый характер. Когда семья отдыхала в Судаке, Крючков собрался идти на рыбалку. Дочка просилась с ним, но отец был непреклонен: "На лодку детей не пускают, опасно". Ночью хитрая Эля привязала нитку к пальцу спящего отца, а второй конец намотала себе на руку - чтобы не пропустить момент, когда он встанет. Но Крючков встал аккуратно, увидел нитку, снял её и ушёл.
Проснувшись и обнаружив побег, Эля быстро оделась и помчалась на пирс. Лидия, увидев утром пустую кровать, чуть с ума не сошла от ужаса, побежала к морю и нашла дочь на краю причала - та сидела, болтала ногами и ждала папу. По дороге домой мать пообещала: "Вот сейчас придем, позавтракаешь, а потом я тебя отшлепаю и в угол поставлю!". Дома Эля села за стол, чинно сложила ручки, а потом вдруг сползла со стула и с тяжелым вздохом сказала: "Мам, отшлепай сейчас, до завтрака. А то папа вернется и наказывать не разрешит". Когда жена рассказала Крючкову эту историю, он хохотал до слез.
Здоровье, подорванное годами работы на износ, начало сдавать. У Крючкова открылась язва, мучил ревматизм. Лидия уволилась с работы, встала к плите и превратилась в личного диетолога и сиделку. Паровые котлетки, супы, травы, распорядок дня, расписанный по минутам - она выхаживала его всеми силами. И случилось чудо: боли отступили. Он прожил благодаря её заботе ещё много счастливых лет.
Когда родилась внучка Катя, Крючков, сыгравший десятки суровых командиров и несгибаемых рабочих, превратился в самого мягкого человека на свете. Он мог часами наблюдать, как маленькая Катя, едва научившаяся ходить, добиралась до его журнального столика и начинала с остервенением мешать ложкой сахар в его чае. Звон стоял на всю комнату, внучка заливалась заливистым хохотом, а народный артист сидел и с тревогой говорил жене: "И долго это будет продолжаться? Если стакан разобьется - она же порежется. Заберите у неё "игрушку"". На резонное предложение Лидии забрать ложку самому, он испуганно замахал руками: "Не могу. Она же расстроится!".
Ради внучки он нарушал даже собственные неписаные правила. Терпеть не мог ходить в магазины, но однажды, услышав, как Лидия отказала Кате в покупке плюшевого тигра - мол, и так пылесборников полно, - молча уставился в книгу, будто бы ничего не слышал. А на следующий день Крючков вернулся домой, морщась и держась за бок. Катя бросилась к деду: "Тебе плохо?". Он прокряхтел: "Сзади что-то давит, мешает. Посмотри-ка, что там?". Девочка заглянула за спину и взвизгнула от восторга - там сидел тот самый плюшевый тигр.
В марте 1994 года дыхание Николая Афанасьевича стало тяжелым, каждый шаг давался с трудом. Врачи обнаружили, что дыхательные пути перекрыты разросшимся эпителием. Операция в восемьдесят три года была слишком рискованной, поэтому решили лечить консервативными методами. Лидия каждый день приходила к нему в палату: делала массаж, кормила, следила за дыханием.
Двенадцатого апреля показалось, что болезнь отступила. Николаю Афанасьевичу стало лучше, вернулось настроение. Чтобы не скучать, Лидия предложила: "Давай споем?". И они вдвоем, в больничной палате, запели "Первым делом, первым делом самолеты..." из "Небесного тихохода". Потом перешли на озорные частушки, травили анекдоты и хохотали так, что казалось - впереди ещё целая вечность.
Вечером Лидия собралась домой, пообещав прийти на следующей день в девять утра. Она поправила ему подушку, поцеловала в лоб. Крючков вдруг перехватил её руку, крепко сжал в своей и отчетливо произнес: "Мать, я люблю тебя".
Лидия удивилась. За тридцать с лишним лет жизни он доказывал любовь своими поступками и взглядом, но вслух эти слова произносил от силы пару раз. "Я тебя тоже", - ответила она и вышла, уверенная, что завтра они снова встретятся.
Утром тринадцатого апреля Лидия, заскочив по дороге на рынок за свежим творогом, вошла в палату. Кровать была пуста. Первая мысль - может, на процедуры увезли? - но по взгляду зашедшей в палату медсестры всё стало ясно. "Вы ещё не знаете? Вам же должны были позвонить..." - сказала медсестра. В голове Лидии крутилась только одна мысль: если бы знала, что вчерашний вечер - последний, не частушки бы пела, а молитвы читала.
Сейчас, спустя годы, семья Николая Афанасьевича уверена - он всё ещё рядом. Правнучка Анфиса, которая родилась уже после его ухода, маленькой часто пугала взрослых, обнимая пустоту. На вопрос "Ты чего?" отвечала: "Обнимаю деда Колю. Вот же он стоит!". Перед сном Лидия Николаевна берёт в руки портрет мужа и рассказывает ему, как прошёл её день. А в новогоднюю ночь по старой традиции накрывает стол, ставит бокал шампанского перед тем же портретом мужа и чокается с ним под бой курантов.
Дорогие читатели, спасибо за внимание, лайки, подписки и комментарии!