Лесогорск жил своим неторопливым ритмом — трамваи звенели на поворотах, лавки на Клёновом проспекте открывались в одно и то же время, люди здоровались привычным «ну как ты?» и, не дожидаясь ответа, спешили дальше. А у Раяны жизнь неслась на другой скорости — как будто кто-то врубил режим «ТУРБО» и забыл, где выключатель.
У мамы — Ефросиньи Кирилловны — после инсульта началась новая полоса: не киношная, не глянцевая, а настоящая. Лицо будто училось заново улыбаться, пальцы вспоминали, как держать ложку, слова иногда путались, как клубок ниток, который случайно уронили. Врачи говорили аккуратно, без обещаний, но с надеждой: реабилитация, упражнения, терпение. И хороший уход. Очень хороший.
И в ту же секунду, как только «хороший уход» повис в воздухе, он тяжёлой гирей упал Раяне на плечи.
Параллельно её мастерская «Фейерверк по заказу» разрасталась так, что казалось — вот-вот выйдет из тесной студии во двор и займёт весь квартал. Раяна не была ни «организатором праздников» в привычном смысле, ни менеджером с чек-листами и нервным взглядом на часы. Она называла себя режиссёром городских обрядов радости. Делала то, что мало кто умел: превращала обычные даты в маленькие легенды.
Она ставила «свадьбы-путешествия», где гости проходили станции, как в квесте; придумывала «тихие дни рождения», когда вместо ведущего работал старинный граммофон с голосовыми посланиями; делала корпоративы, где люди переставали быть отделами и становились командой. Не «тимбилдингом», а настоящей человеческой историей.
Сарафанное радио в Лесогорске работало лучше любого объявления: «Иди к Раяне, она сделает по красоте». И шли. И благодарили. И снова шли.
А дома… дома её ждал Святозар.
Книги автора на ЛитРес
Когда-то он казался спокойным, надёжным, «без сюрпризов». Умел красиво говорить про порядок, стабильность и «правильную жизнь». Работал в Конторе печатей и регистров — звучало внушительно, как будто он держит на ладони судьбу города. На деле он был старшим хранителем штампов и сургучных матриц: приходил, перекладывал коробки, заполнял журналы, уходил. Служил — как он любил говорить.
— Я на государственной опоре, — произносил Святозар, приподнимая подбородок. — У меня график железобетон. От звонка до звонка. И никаких ваших «срочно-срочно». НОРМАЛЬНАЯ жизнь.
Раяна в начале брака терпеливо улыбалась. Тогда она ещё верила, что «железобетон» может быть и теплом тоже.
Когда несколько лет назад она ушла из душного офисного отдела и открыла мастерскую, Святозар устроил целую лекцию.
— Ты головой думаешь? — начинал он, меряя кухню шагами. — Там была зарплата, отпуск, выходные. А тут что? Какие-то шарики, фантики… Ты хочешь, чтобы я потом всё тянул?
— Святозар, — говорила Раяна ровно, хотя внутри уже закипало, — не «какие-то шарики». Это моя работа. Я в этом живая. Я в офисе была как выключенная.
— Ой, ну да, артистка, — кривился он. — Тебе подавай вдохновение. А мне потом «вдохновляй» семейный бюджет?
— Я сама его вдохновлю, — ответила тогда Раяна. — И без твоих драм.
И вдохновила. Заказы пошли, деньги пошли, уважение пошло. Только Святозар будто усох в собственном достоинстве: чем больше у неё получалось, тем меньше он улыбался.
А потом случился инсульт у мамы.
Раяна стала жить на трёх адресах: квартира Святозара и Раяны на Сиреневом проезде, мамина двушка на улице Мастеров и её студия, где вечно лежали ткани, эскизы, карточки со словами «радость», «мягко», «по-человечески», «без показухи». Она ездила, бегала, договаривалась, училась делать массажные движения, искала кинезиолога, писала логопеду, закупала то одно, то другое. И всё время считала минуты.
Святозар же считал другое: сколько раз она опоздала к ужину, сколько раз рубашка не была накрахмалена, сколько раз она «не дома».
— Ты как метеор, — сказал он однажды вечером, когда Раяна вошла усталая, с пакетом лекарств и папкой бумаг. — Влетела, вылетела. Я тебя вообще вижу?
— Я не на экскурсии, — выдохнула Раяна. — Маме нужно помочь. Ей тяжело.
— Ну да, мама, мама… — протянул он. — А про нас ты подумала? Тебе тридцать с лишним, пора бы уже о детях думать. Или ты решила всю жизнь по чужим кухням бегать?
— По чужим? — Раяна аж остановилась. — Это моя мама, Святозар.
— Ага, ага. Только ты с ней носишься, как будто она у тебя одна на планете. — Он усмехнулся, и усмешка была такая, что хотелось стереть её влажной губкой. — Слушай, ну если уж совсем честно… люди после такого иногда не поднимаются. И что тогда? Ты так и будешь жить в больницах?
Раяна медленно положила пакет на стол.
— Скажи ещё раз. Только тихо. Чтобы я точно услышала.
Святозар, будто почувствовав, что перегнул, всё равно не остановился — у него была привычка ехать дальше, если начал.
— Да я просто говорю, как есть! — развёл он руками. — Ты всё на себя взвалила. И я, между прочим, тоже человек. Я прихожу с работы, я УСТАЛ. И я хочу есть. Нормально есть, а не твои «перекуси».
— Ты серьёзно? — Раяна посмотрела на него будто впервые. — Ты УСТАЛ? А я, значит, на курорт катаюсь?
— Не надо драм, — отрезал он. — Найми сиделку. Ты же у нас деньги… ну… делаешь.
— Я деньги делаю трудом, — тихо сказала Раяна. — И знаешь что? Сварить себе макароны ты в состоянии. Ты же взрослый.
— Ты что, мне предлагаешь к плите вставать? — Святозар поднял брови. — Ты совсем… того? Ку-ку!
— НЕТ, — сказала Раяна, и слово прозвучало как дверной замок. — Я предлагаю тебе быть человеком рядом. Хоть раз.
— Я и так человек. Я служу, — бросил он и махнул рукой, будто закрыл тему.
После этого разговора Раяна перестала задерживаться дома. Ей было проще переночевать, чем жить рядом с холодной, липкой претензией. Она не устраивала сцен, не кричала — у неё не было на это сил. Но внутри появилось чувство: она одна. И это чувство было хуже усталости.
Мама тем временем медленно шла вперёд. Ефросинья Кирилловна училась снова говорить длинными фразами, а не короткими «да» и «нет», снова ходить по комнате, держась не за стену, а за руку. Раяна радовалась каждой мелочи: «мам, смотри, ты сама застегнула пуговицу!» — и мама улыбалась, словно получала медаль.
Однажды Ефросинья Кирилловна погладила Раяну по кисти и сказала:
— Доченька… ты как-то… вся на ниточках.
— Всё нормально, мам, — привычно ответила Раяна. — Просто сезон плотный. Заказчики капризные.
Правда была в том, что заказчик действительно был. И не просто заказчик.
Её вызвали на встречу в Дом паровых представлений — так в Лесогорске называли старинное здание, где в наши дни работала «Лаборатория миражей». Там делали городские световые шествия, движущиеся панно, театры теней на фасадах. И всем этим руководил Арсений Климов — человек, которого в городе уважали так, как уважают не за должность, а за дело.
Он встретил Раяну без лишней важности: в простой рубашке, с блокнотом, где вместо сухих пунктов были наброски и стрелки, как у художника.
— Раяна Снежкова? — уточнил он.
— Да.
— Садитесь. У меня проект: юбилей мастерских стеклодувов. Хочу праздник не «для галочки». Хочу, чтобы люди вышли оттуда… ну, чтобы внутри у них что-то стало мягче. Понимаете?
Раяна кивнула. Она понимала.
— Мне вас рекомендовали трое, — продолжил Арсений. — Сказали: «Если надо по-настоящему — только к ней». Но вы сейчас… — он замолчал на секунду, глядя прямо, не нагло. — Вы извините, но вы как будто держитесь на честном слове.
Раяна попыталась улыбнуться.
— Бывает. Работа.
— Это не только работа, — спокойно сказал Арсений. — У вас глаза… усталые. Я не психолог, но я вижу, когда человеку надо не ещё один дедлайн, а пауза. Вам нужна пауза.
Раяна открыла рот, чтобы привычно сказать «всё в порядке», но вместо этого горло стянуло, будто там кто-то завязал узел. Слёзы пошли неожиданно: без истерики, без красивых пауз — просто полились, как вода из треснувшей чашки.
Она зажала ладонью лицо, но поздно: всё уже произошло.
Арсений не засуетился и не стал говорить «ну-ну». Он молча подвинул к ней стакан воды, поставил рядом салфетки и сказал только одно:
— Дышите. Никуда вы не опоздаете.
Раяна выдохнула и, как будто впервые за много недель, позволила себе не быть сильной.
— Простите, — прошептала она. — Это… непрофессионально.
— Это по-человечески, — ответил Арсений. — Скажите честно: с мамой может кто-то побыть сутки?
Раяна моргнула.
— Сутки?
— Да. Я не предлагаю вам отпуск на Бали. Я предлагаю вам просто выключить телефон и поспать так, чтобы мозг перестал крутить список дел. У меня есть место недалеко от города, на озере Звёздном. Домик смотрителя старой навигационной станции. Там тихо. Там можно прийти в себя. Я отвезу вас и привезу обратно. Без лишних вопросов. Согласны?
Раяна хотела отказаться — привычка быть «всё могу» подняла голову. Но внутри вдруг прозвучало другое слово, простое и нужное: СПАСИТЕ.
Она подумала про Тоню — соседку мамы, бывшую фельдшерицу, которая иногда заходила «на минутку» и умела одной фразой привести человека в чувство. Тоня могла посидеть.
— Могу попросить соседку, — тихо сказала Раяна.
— Тогда решено, — кивнул Арсений. — И ещё. Дом вас не «потеряет»?
Раяна вспомнила Святозара, его глаза, его «я УСТАЛ» и его усмешку про маму.
— Дом… потерпит, — сказала она. — Это не проблема.
Через пару часов они уже ехали за город. Не было ни разговоров «о важном», ни неловких признаний. Арсений включил музыку тихо, чтобы не мешала, и только спросил у Раяны, не укачивает ли её. Она покачала головой и вдруг поняла, что впервые за долгое время не думает ни о лекарствах, ни о графиках, ни о том, что завтра нужно успеть.
Домик был простым: деревянные стены, печь, стол, пара кресел, старые карты на полке. И тишина — не пустая, а как покрывало, которое осторожно положили на плечи.
— Я не буду вам мешать, — сказал Арсений, ставя на стол пакет с едой. — Поешьте, поспите. Я буду в соседней комнате, мне тоже надо кое-что почитать. И, Раяна… вы ничего мне не должны. НИЧЕГО.
Она усмехнулась сквозь усталость:
— Даже проект?
— Проект подождёт сутки, — ответил он. — А вы — нет.
Вечером они всё же говорили. Не о бизнесе, не о планах. О том, как страшно признавать слабость. О том, как люди иногда путают «стабильность» с равнодушием. О том, как легко привыкнуть быть локомотивом и забыть, что у локомотива тоже есть котёл, который может перегреться.
Арсений рассказал, как когда-то тащил на себе семейное дело, пока его отец болел, и как чуть не потерял обоих — и дело, и отца — потому что считал просьбу о помощи чем-то стыдным.
— Самое глупое слово в такие времена — «потом», — сказал он. — Потом уже может не быть сил.
Раяна слушала и чувствовала: внутри у неё что-то расправляется. Не как пружина, а как смятая бумага, которую осторожно разглаживают ладонью.
Ночью она спала так глубоко, что не слышала собственных мыслей. А утром проснулась и поняла: тело стало легче. Не жизнь — тело. А это уже начало.
Они не обсуждали, что произошло между ними в той тишине. Никаких громких сцен, никакой «роковой страсти». Просто близость, пришедшая не из пустоты, а из доверия. Из того, что кто-то впервые спросил: «Тебе тяжело?» — и не отвернулся.
Утром, когда Раяна сидела на краю кровати, собирая волосы, она сказала, не поднимая глаз:
— Давай… сделаем вид, что ничего не было. Мне так проще.
Арсений посмотрел на неё долго, но без давления.
— Как скажешь, — ответил он спокойно. — Только проще — не всегда правильно.
Он довёз её обратно в город. У подъезда не пытался задержать, не просил «позвонить». Сказал лишь:
— Если будет совсем невмоготу — пиши. Я не кусаюсь. Я вообще человек мирный, просто упрямый.
Раяна впервые за долгое время рассмеялась — коротко, но искренне.
Дома её встретил Святозар, как встречают не любимую женщину, а нарушителя правил.
— Где ты была? — спросил он с порога. — Тебя не было всю ночь!
— Не кричи, — устало сказала Раяна. — Я была там, где мне дали выдохнуть.
— Ты что, вообще страх потеряла? — продолжал он, не слушая. — У меня тут, между прочим, ужин сам себя не сделает! Я пришёл — и что? ПУСТО!
Раяна сняла обувь, повесила куртку и посмотрела на него так ровно, что он сбился.
— Святозар, — сказала она, — ты слышишь себя? Ты сейчас не про меня спрашиваешь. Ты про кастрюлю. Про тарелку. Про удобство. А у меня мама учится снова ходить. У меня работа, которая кормит нас обоих. И у меня сил почти НЕТ.
— Ну так сделай, чтобы было! — отрезал он. — Ты же умеешь решать вопросы.
— Умею, — кивнула Раяна. — И сейчас решу.
Он фыркнул:
— О, начинается. Опять твои театры.
— Нет, — сказала Раяна. — Заканчивается. Театры — это у меня на работе. А дома я хочу жить, а не обслуживать твою важность.
Святозар замер, будто не ожидал, что она вообще может так говорить.
— Ты на что намекаешь?
— Я не намекаю. Я говорю прямо: мне нужна поддержка. Не слова про «служу». Не претензии. А участие. И если ты не способен — честно признайся. Потому что я больше не буду тащить всё одна и ещё тянуть твоё недовольство сверху.
— Ты что, меня в виноватые записала? — взвился он. — Я вообще-то работаю!
— Я тоже работаю, — спокойно ответила Раяна. — Только моя работа — это не отсиживание. Это люди, сроки, ответственность. И мама. А ещё я женщина, а не твой домашний автомат.
Он хотел что-то сказать, но слова получились колючими и мелкими:
— Да кому ты нужна с твоими проблемами?
Раяна на секунду прикрыла глаза. И вместо злости в ней поднялось странное, тихое чувство: ясность.
— Вот это, Святозар, и есть твой настоящий ответ, — произнесла она. — Я услышала.
Развод не был спектаклем. Он был усталым, деловым, почти без эмоций. Святозар пытался качать права, говорить про «общую жизнь», про «как положено», но Раяна больше не ловилась на эти сети. Она сняла небольшую квартиру поближе к маме, на улице Полевых Колокольчиков, и выстроила новый распорядок: утром — мама и упражнения, днём — мастерская, вечером — снова мама. Тоня-соседка стала её тихим союзником.
— Раяна, — говорила Тоня, поправляя на маме плед, — ты не железная. Ты нормальная. И это хорошо. А то некоторые думают: если не падаешь — значит, можно на тебя ещё мешок повесить.
— Я уже научилась говорить «НЕТ», — отвечала Раяна и сама удивлялась, что это правда.
Проект Арсения — юбилей стеклодувов — стал самым красивым в Лесогорске за много лет. Раяна придумала шествие «Пламя и свет»: мастера выносили сияющие стеклянные птицы, на стенах домов появлялись тени, как из сказки, а в финале люди писали на маленьких бумажках слова благодарности тем, кто «делает жизнь». Эти слова складывали в прозрачный сосуд, и он светился изнутри — не фокусом, а смыслом.
После праздника к Раяне пошёл поток новых заказов. Она работала много, но уже иначе: научилась делегировать, наняла помощницу — смешливую девчонку Марьяну, которая говорила «не кипишуй, я разрулю» и реально разруливала. Раяна перестала быть одиночкой на фронте.
Арсений не давил. Он появлялся рядом естественно: привозил маме редкие методические пособия по восстановлению речи, договаривался с хорошим реабилитологом, однажды просто приехал и вынес мусор, не делая из этого подвига. Мама поначалу смотрела на него настороженно, а потом сказала Раяне:
— Он… ровный. Хороший. У него в глазах нет хитрости.
— Мам, — смутилась Раяна, — мы… мы просто работаем вместе.
Ефросинья Кирилловна усмехнулась так, как умеют только мамы:
— Ага. «Работаете». Ну-ну.
И всё бы шло своим чередом, если бы одним утром Раяну не накрыла тошнота. Потом — слабость. Потом — странное головокружение, будто пол уходит на секунду. Она списала на усталость, на нервный фон, на что угодно. Только организм, как упрямый курьер, приносил сообщение снова и снова.
Она пошла в частную клинику на Рябиновой аллее, просто чтобы «провериться и не накручивать». Врач — женщина в возрасте, спокойная, без лишних вздохов — посмотрела результаты и произнесла:
— Поздравляю. Вы беременны. Срок около восьми недель.
Раяна вышла на улицу и остановилась у стены, не потому что ей было плохо, а потому что мир стал слишком громким.
В голове мелькнул домик у озера Звёздного. Тишина. Арсений. Его «НИЧЕГО не должна».
Раяна достала телефон и набрала.
— Арсений, нам надо поговорить, — сказала она. — Сможешь заехать в мастерскую?
— Смогу, — ответил он сразу. — Я буду через сорок минут.
Он приехал даже раньше. Вошёл, закрыл за собой дверь, и по его лицу Раяна поняла: он уже готов к любым новостям.
— Я беременна, — сказала она без вступлений. — И… это твой ребёнок.
Она ожидала чего угодно: растерянности, холодного «мне не надо», осторожного «давай подумаем». Но Арсений только выдохнул, будто наконец отпустил воздух, который держал в лёгких.
— НЕТ, — сказал он вдруг резко.
Раяна вздрогнула.
— Я поняла, — произнесла она, стараясь держаться. — Я и не прошу…
— Ты не поняла, — перебил Арсений и шагнул ближе. — НЕТ — в смысле «не мой вариант» жить так, чтобы у моего ребёнка был папа по расписанию. «Воскресный» и «по удобству». Я так не умею. Я или рядом, или никак. И я выбираю рядом.
Раяна молчала, потому что слова в ней смешались: облегчение, страх, недоверие, счастье — всё вместе.
— Ты… правда? — только и выговорила она.
— Правда, — тихо ответил Арсений. — И ещё правда в том, что я по тебе скучал. Дико скучал. Просто не лез, потому что ты попросила «сделать вид». Но вид — это вид, а жизнь — это жизнь.
Раяна опустила голову и вдруг рассмеялась — нервно, но тепло.
— Ну ты даёшь, Арсений Климов.
— Я даю, — согласился он. — Я вообще щедрый, если по делу.
Они не устраивали пышных церемоний. Свадьба была тихой: мама, Тоня, Марьяна, несколько близких. Ефросинья Кирилловна, уже уверенно ходившая по комнате, сказала тост коротко, но так, что все запомнили:
— Пусть у вас будет не «как надо», а как хорошо. По-честному.
Святозар где-то в городе ещё долго рассказывал, что Раяна «не ценит стабильность» и «заелась». Но его слова больше не цеплялись. Раяна научилась различать: где правда, а где чужая обида.
Родилась девочка — Ёлка, так её в шутку называли дома за упрямый характер и вечное желание стоять «сама». Официально она была Алёной, но «Ёлка» прилипло намертво. Ефросинья Кирилловна нянчила внучку с таким удовольствием, будто наверстывала годы, и каждый раз, когда девочка делала новый шаг, мама смотрела на Раяну и шептала:
— Видишь? Жизнь-то умеет возвращать.
Арсений не стал «идеальным» — да Раяне и не нужен был идеальный. Он был живым: мог устать, мог молчать, мог спорить. Но он всегда был рядом. И это «рядом» было самым дорогим.
Однажды, когда Раяна вернулась после сложного проекта и сказала, что у неё «мозг в узел», Арсений просто снял с неё сумку и произнёс:
— Всё, стоп. Сегодня режим: ТИШИНА, ЧАЙ и обнимашки. Без героизма. Поняла?
— Поняла, начальник навигационной станции, — улыбнулась Раяна.
— Вот и молодец, — сказал он. — Потому что семья — это не когда один тянет, а второй оценивает. Это когда вдвоём. По-людски.
И Раяна вдруг ясно увидела: доброта — это не сахарная улыбка. Доброта — это когда тебя не оставляют одну в самый тяжёлый момент. Когда тебе говорят «я рядом» — и это не фраза, а действие. Когда слово НЕТ звучит не как отказ, а как обещание: НЕТ — я не уйду.
А Лесогорск продолжал звенеть трамваями, открывать лавки по расписанию и жить своим ритмом. Только теперь у Раяны в этом ритме было место для себя. Для мамы. Для маленькой Ёлки. И для мужчины, который однажды заметил её усталые глаза и не сделал вид, что это не его дело.
— Потому что добро, — сказала как-то Тоня, качая внучку Ефросиньи Кирилловны, — оно ведь простое. Оно без понтов.
— Да, — согласилась Раяна. — И слава богу.
Авторские рассказы Вика Трель ©