— А документы на дом я на себя оформила, так надежнее будет, чтобы ты, Леночка, при разводе ничего не оттяпала! — свекровь победно подняла хрустальный бокал, и звонкая тишина, повисшая над праздничным столом, показалась мне громче раската грома.
Зинаида Львовна улыбалась. Её губы, накрашенные яркой морковной помадой, растянулись в хищном оскале, который она, вероятно, считала гостеприимной улыбкой. Вокруг сидели гости — родственники мужа, пара его коллег, какие-то соседи по новому поселку. Все они замерли с вилками в руках, глядя то на сияющую именинницу (новоселье решили совместить с днем рождения «мамы»), то на меня.
Я почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Не от слез, нет. От ярости. Тот самый ком, который я глотала последние три года, пока мы строили этот проклятый дом.
Кирилл, мой муж, сидел рядом и старательно изучал узор на скатерти. Той самой итальянской скатерти, которую я выбирала три недели назад специально для этого стола. Он знал. Он всё знал заранее.
— Что вы сказали, Зинаида Львовна? — мой голос прозвучал неожиданно ровно, хотя под столом пальцы сжались в кулак так, что ногти вонзились в ладонь.
— Я говорю, Леночка, что жизнь сейчас сложная, — охотно пояснила свекровь, ставя бокал на стол и окидывая гостей взглядом победительницы. — Молодежь нынче ветреная. Сегодня любовь-морковь, а завтра — раздел имущества. Кирюша у меня мальчик добрый, мягкий, его любой обмануть может. А я — мать. Я за него горой. Мы посовещались и решили: раз уж я дала часть денег на фундамент, то и оформить всё лучше на меня. По дарственной. Так спокойнее. Ты же не против? Ты ведь Кирюшу любишь, а не его квадратные метры?
Она подмигнула мне, словно мы были соучастницами какой-то веселой шалости.
«Дала часть денег на фундамент»... Эти слова эхом отдались в моей голове. Пятьдесят тысяч рублей. Она дала пятьдесят тысяч рублей три года назад. А дом стоил двенадцать миллионов. И восемь из них были моими — деньги от продажи моей добрачной «двушки» в центре и накопления, которые я делала десять лет, работая главным бухгалтером в крупной фирме.
Я медленно повернула голову к мужу.
— Кирилл? — тихо позвала я. — Это правда?
Он наконец поднял глаза. В них я увидела то же самое выражение, что и у того Андрея из истории, рассказанной подругой: смесь трусости, упрямства и жалкой попытки оправдать своё предательство «высшими целями».
— Лен, ну чего ты начинаешь при людях? — он поморщился, словно у него заболел зуб. — Мама права. Так безопаснее. Налоги меньше, пенсионерам льготы... Мы же семья. Какая разница, на кого бумажка записана? Жить-то мы тут будем. Ты же хозяйка, сама всё выбирала.
— Хозяйка? — переспросила я, чувствуя, как внутри что-то оборвалось.
— Конечно! — вступила Зинаида Львовна, накладывая себе салат «Оливье», который я резала всё утро. — Живите, радуйтесь. Я к вам лезть не буду. Ну, может, летом только, на грядочки. Комнату мне на первом этаже выделили — и спасибо. А то, что по документам я владелец — так это формальность. Зато душа у меня спокойна. А то знаю я вас, современных девиц. Сначала «люблю-куплю», а потом бедного парня в одних трусах на улицу выставляете.
Гости начали неуверенно хихикать, пытаясь разрядить обстановку. Кто-то крикнул: «За мудрую маму!», и звон бокалов возобновился.
Я встала.
— Лена, сядь, — шикнул Кирилл, дернув меня за край платья. — Не устраивай сцену.
Но я уже не могла сидеть. Я смотрела на эти светло-бежевые стены, которые красила сама в свои выходные. На дубовый паркет, который мы укладывали вдвоем, сбивая колени. На камин, о котором я мечтала с детства. Всё это теперь принадлежало чужой женщине с морковной помадой на губах.
— Вы правы, Зинаида Львовна, — громко сказала я, и разговоры за столом снова стихли. — Формальности — это очень важно. И раз уж мы заговорили о безопасности и правах... Кирилл, можно тебя на минуту на кухню? Нужно десерт вынести.
— Сиди уж, сама вынесу, — махнула рукой свекровь, но я посмотрела на мужа так, что он тут же вскочил.
— Сейчас, мам. Мы быстро.
Мы вышли на просторную кухню, сияющую глянцевыми фасадами и хромом встроенной техники. Моя гордость. Мой проект. Мои деньги.
Как только дверь за нами закрылась, маска спокойствия слетела с лица Кирилла.
— Ты чего творишь? — зашипел он, наступая на меня. — Мать решила праздник устроить, сюрприз сделать, а ты сидишь с таким лицом, будто мы тебя обокрали!
— А разве нет? — я скрестила руки на груди. — Кирилл, ты оформил дом, в который вложено восемь миллионов моих личных денег, на свою мать? В тайне от меня?
— Не твоих, а наших! — выпалил он. — Мы в браке пять лет! Бюджет общий!
— Не ври мне. Ты прекрасно знаешь, откуда деньги. Продажа моей квартиры на Ленинском. Мои бонусы за годовые отчеты. Твоя зарплата уходила на еду и бензин. Ты в этот дом вложил силы, да. Но финансово он на 70% мой. И ты подарил его маме?
— Я не подарил! — Кирилл начал краснеть. — Я обезопасил активы! Ты же знаешь, какой сейчас рынок нестабильный. Мама — человек старой закалки, надежный.
— Надежный? — я горько усмехнулась. — Та самая мама, которая месяц назад требовала, чтобы мы отдали ей ключи от нашей машины, потому что ей «на дачу ездить не на чем»? Та мама, которая называет меня «бесплодной пустоцветом» за моей спиной, потому что мы пока не завели детей?
— Не выдумывай! — отмахнулся он, отводя глаза. — Она добра желает. И вообще, дело сделано. Документы в Росреестре прошли ещё неделю назад. Ты ничего не докажешь. Деньги от продажи твоей квартиры мы обналичили, помнишь? Чтобы скидку у застройщика получить. Так что по бумагам дом построил я и подарил матери. Всё законно.
Я смотрела на него и поражалась своей слепоте. Пять лет. Пять лет я жила с человеком, который тщательно, камушек за камушком, выстраивал эту ловушку. Он уговорил меня продать квартиру. Он настоял на обналичивании («так проще с прорабами рассчитываться»). Он занимался оформлением участка.
Я была для него не женой. Я была инвестором. Ресурсом. И теперь, когда ресурс был выжат, меня можно было поставить перед фактом.
— Значит, так, — сказал Кирилл, видя, что я молчу. — Сейчас мы возвращаемся к гостям. Ты улыбаешься, пьешь за здоровье мамы и ведешь себя как благодарная невестка. Мы живем в шикарном доме, на свежем воздухе. Что тебе еще надо? Штамп в паспорте о собственности? Это мещанство, Лен. Будь выше этого.
Он потянулся, чтобы взять торт из холодильника.
— Кирилл, — мой голос стал ледяным. — У тебя есть десять минут.
— На что? — он замер с тортом в руках.
— Чтобы собрать свои вещи. Личные. Трусы, носки, бритву. И объяснить маме, почему новоселье отменяется.
Он рассмеялся. Истерично, с нотками превосходства.
— Ты с ума сошла? Это мой дом! Ну, мамин. Ты отсюда никого не выгонишь. Это ты здесь теперь... на птичьих правах. Прописана ты у родителей в области, здесь регистрации у тебя нет. Так что, если будешь выступать, мама имеет полное право попросить тебя на выход. По закону.
— По закону, говоришь? — я достала из кармана джинсов телефон. — Странно. А я думала, по закону собственником является тот, кто указан в выписке ЕГРН.
— Ну так мама и указана! — торжествующе воскликнул он.
— Ты уверен? — я разблокировала экран и открыла приложение «Госуслуги». — Ты когда последний раз выписку заказывал? Неделю назад, когда сделку регистрировал?
Кирилл нахмурился. Что-то в моем голосе заставило его занервничать.
— О чем ты?
— Видишь ли, милый... — я сделала шаг к нему. — Ты у меня хоть и хитрый, но невнимательный. Ты доверил оформление сделки риелтору своего друга, Паше. Помнишь Пашу?
— Ну? Пашка свой человек, он всё сделал чётко...
— Пашка — да, свой человек. Но он еще и мой бывший одноклассник. Который был влюблен в меня с восьмого класса. И когда ты принес ему документы на оформление дарственной на маму, он мне позвонил. Сразу же.
Лицо Кирилла начало сереть. Торт в его руках опасно накренился.
— И что? — прошептал он.
— И то. Паша объяснил мне, что ты затеял. Мы с ним встретились. И я показала ему все выписки со своих счетов, все переводы. Паша, как честный человек, сказал, что участвовать в мошенничестве не будет. Но и скандал устраивать не стал. Он просто... немного ошибся в документах. Совсем чуть-чуть.
— Врёшь... — просипел Кирилл.
— Когда ты подписывал кипу бумаг у нотариуса, ты их читал? Нет. Ты же спешил. Ты же был так горд собой. А там, среди прочего, был договор купли-продажи. Не дарения маме. А купли-продажи доли.
— Какой доли?!
— 1/100 доли я подарила тебе. А 99/100 оформила на свою маму. По доверенности, которую она мне дала еще год назад для ведения её дел.
Я врала. Конечно, я врала. Никакого Паши-одноклассника не было. И документы он оформил именно так, как просил Кирилл — на свекровь. Зинаида Львовна была единственным и полноправным владельцем этого дома.
Но Кирилл этого не знал. Он был юридически безграмотен и труслив. А я играла ва-банк.
На самом деле, у меня был другой план. План «Б». Гораздо более жестокий и действенный, чем юридическая война.
— Ты блефуешь! — крикнул он, но уверенности в голосе не было.
— Проверь, — пожала я плечами. — Зайди в Росреестр. Ах да, интернет тут плохой, а вай-фай я запаролила своим телефоном полчаса назад.
В этот момент дверь кухни распахнулась, и на пороге возникла Зинаида Львовна.
— Ну где вы там застряли? Гости чаю хотят! Кирюша, что с тобой? Ты бледный как поганка! — она перевела подозрительный взгляд на меня. — Обидела его? Я так и знала! Неблагодарная!
— Зинаида Львовна, тут Кирилл говорит, что вы меня из дома выгнать хотите, — я улыбнулась ей самой лучезарной улыбкой. — Это правда?
— Если будешь себя плохо вести — выгоню! — фыркнула она. — Дом мой. Хочу — казню, хочу — милую.
— Отлично, — кивнула я. — Значит, вопрос решен.
Я подошла к огромному панорамному окну, выходящему во двор. Там, у ворот, уже парковался огромный грузовой «МАН» с надписью «ГРУЗОПЕРЕВОЗКИ».
— Это еще кто? — свекровь прищурилась, глядя в окно. — Кирюша, ты заказал мебель?
— Нет... — прошептал Кирилл, глядя на грузовик с ужасом.
— Это я заказала, — спокойно сказала я. — Раз уж дом не мой, то и вещи мои в нем находиться не должны. Я не могу злоупотреблять вашим гостеприимством, Зинаида Львовна.
Я нажала кнопку на брелоке, открывая автоматические ворота. Грузовик, рыча мотором, въехал на вымощенную плиткой площадку.
— Какие вещи? — насторожилась свекровь. — Тут всё общее! Куплено в браке!
— Ошибаетесь, — я достала из сумочки толстую папку. — Вот чеки. Именные. Оплачено с моей личной карты, которой я пользовалась до брака и которую не закрыла. Кухонный гарнитур — заказчик Елена Викторовна Смирнова (моя девичья фамилия). Техника Bosh — оплачено Еленой Смирновой. Диван итальянский кожаный — Елена Смирнова. Сантехника, душевая кабина, даже этот стол и стулья.
Я бросила папку на стол перед ошарашенным мужем.
— Я педант, Кирилл. Ты знаешь. Я хранила каждый чек. Особенно те, где были крупные суммы. Потому что знала, что с твоей мамой надо держать ухо востро. Вы думали, я дурочка влюбленная? Нет, я просто доверяла. До сегодняшнего дня.
В кухню вошли трое крепких грузчиков в комбинезонах.
— Хозяйка, с чего начинать? — басом спросил старший, оглядывая помещение.
— Начинайте с кухни, ребята, — скомандовала я. — Гарнитур, холодильник, плиту, посудомойку. Всё демонтировать аккуратно. Коробки я подготовила, они в гараже.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Зинаида Львовна, заслоняя собой холодильник. — Это мой дом! Я полицию вызову!
— Вызывайте, — я посмотрела на часы. — У меня на руках документы на собственность всего движимого имущества. А у вас — только свидетельство на голые стены. Если вы сейчас будете препятствовать мне забрать моё имущество, я напишу заявление о незаконном удержании чужой собственности. Участковый приедет, посмотрит чеки и поможет мне всё вынести. Хотите позора перед гостями?
Свекровь задохнулась от злости. Она переводила взгляд с меня на Кирилла, ожидая поддержки.
— Сделай что-нибудь! — закричала она сыну. — Ты мужик или тряпка?! Она нас грабит!
Кирилл стоял, опустив голову. Он понимал, что проиграл. Он знал, что практически всё в доме было куплено и заказано мной. Он экономил каждую копейку для маминого «фундамента», а я обустраивала быт.
— Мам... отойди, — глухо сказал он. — У неё чеки.
— Что?! — Зинаида Львовна аж подпрыгнула. — Какие чеки?! Мы семья! Всё пополам!
— Не в этом случае, — я повернулась к грузчикам. — Работайте. Если эта женщина будет мешать — снимайте на видео, потом в суде пригодится.
Грузчики, привыкшие к семейным разборкам, молча двинулись к холодильнику. Свекровь отскочила, проклиная меня и весь мой род до пятого колена.
Следующие два часа превратились в сюрреалистический спектакль. Гости, почуяв неладное, быстро рассосались, прихватив недоеденные салаты. Зинаида Львовна бегала по дому за грузчиками, хваталась за сердце, пила валерьянку и орала, что я воровка. Кирилл сидел на единственном оставшемся стуле в углу гостиной и пил коньяк прямо из бутылки.
Я руководила процессом хладнокровно, как генерал на поле боя.
— Диван разобрать. Шторы снять — это дизайнерский бархат, 200 тысяч за комплект. Люстры! Люстры снимаем, они чешские, я за ними месяц охотилась.
Дом пустел на глазах. Исчезал уют, исчезала красота, исчезала жизнь. Оставались только голые бежевые стены и торчащие провода. Я забирала всё. Ковры, картины, вазы, даже декоративные подушки.
Когда грузчики выносили огромный телевизор, Кирилл вдруг поднял голову.
— А спать мы на чем будем? — спросил он с какой-то детской обидой.
— У мамы спроси, — ответила я, сворачивая коврик у входной двери. — Она же собственник. Пусть обеспечит жильцов спальными местами. Ну или на полу, на матрасе. Ах да, матрас ортопедический я тоже забираю, у меня спина больная.
— Ты жестокая, — прошептал он. — Я тебя такой не знал.
— Ты меня вообще не знал, Кирюша. Ты думал, что я удобная терпила, которая будет молча глотать обиды ради «штанов в доме». А я просто человек, который умеет считать. И деньги, и поступки.
К вечеру дом превратился в гулкую бетонную коробку. Эхо от шагов свекрови, которая металась по первому этажу, звучало зловеще.
— Сволочь! — кричала она мне снизу, когда я проверяла, не забыли ли чего на втором этаже. — Чтоб тебе пусто было! Оставила мужа и мать в голых стенах! Змея!
Я спустилась по лестнице, цокая каблуками по гулкому дереву (лестницу разобрать, к сожалению, не удалось — она была частью конструктива, но перила я обещала себе отсудить позже).
— Зинаида Львовна, — я остановилась перед ней в пустой прихожей. — Радуйтесь. У вас теперь есть дом. Большой, красивый дом. Правда, платить за отопление электричеством тут выходит около тридцати тысяч зимой. А газ вы так и не подвели — дорого. Пенсии вашей хватит? Или Кирюша поможет? Ах да, у Кирюши теперь зарплата будет уходить на алименты.
— Какие алименты? — опешил Кирилл, появившийся из кухни (теперь абсолютно пустой, с торчащими трубами). — Ты не беременна!
— Я — нет. А вот твой долг передо мной по потребительскому кредиту, который я брала на отделку фасада — вполне себе «беременный» процентами. Я же его на себя оформила, чтобы тебе кредитную историю не портить. Но платил-то ты. А теперь платить буду я. А с тебя взыщу через суд как неосновательное обогащение. Или раздел долгов супругов. Мой адвокат придумает, как лучше. Так что готовься, милый. Половину твоей зарплаты будут списывать мне. На жизнь вам с мамой останется... ну, тысяч двадцать. На коммуналку хватит, если не топить.
Кирилл сполз по стене на пол. До него наконец начал доходить масштаб катастрофы. Они остались в огромном, холодном доме вдали от города, без мебели, без техники, без машины (ключи от нее я забрала, так как она была куплена в кредит на мое имя, хоть и ездил он), и с огромными счетами за содержание, которые они не потянут.
— Лена... — он потянул ко мне руку. — Не уезжай. Давай поговорим. Мы всё вернем. Перепишем дом...
— Поздно, — отрезала я. — Дарственную обратно не отыграть так просто. Да и не нужен мне этот дом. Здесь аура гнилая.
Я вышла на крыльцо. Вечерний воздух был свеж и прохладен. Грузовик уже уехал, увозя мою прошлую жизнь на склад временного хранения. Мое такси стояло у ворот.
Я обернулась. В освещенном проеме двери стояли две фигуры. Мать и сын. Зинаида Львовна уже не выглядела победительницей. Её морковная помада размазалась, прическа растрепалась. Она смотрела на меня со страхом. Она поняла, что «победив» и отжав дом, она на самом деле загнала себя в ловушку. Содержать этот особняк она не сможет. Продать? С недоделанным ремонтом и без мебели — за копейки. А сын... сын, который сейчас выл белугой, сидя на грязном полу, будет ненавидеть её до конца дней за этот «гениальный план».
— С новосельем! — крикнула я им и села в такси.
Водитель, пожилой мужчина с добрыми глазами, посмотрел на меня в зеркало заднего вида.
— Тяжелый день, дочка?
— Наоборот, — я улыбнулась, и впервые за три года эта улыбка была искренней. Я чувствовала невероятную легкость. Словно сбросила с плеч мешок с камнями. — Самый лучший день. День освобождения.
Мы ехали по ночной трассе, и огни фонарей сливались в одну яркую полосу. Я ехала в съемную квартиру, но чувствовала себя богаче, чем когда-либо. У меня была я. Моя профессия, мой ум, моя гордость. И моя свобода.
А у них... у них остались только квадратные метры. Холодные, пустые и чужие.
Через месяц я подала на развод. На суде Кирилл выглядел жалко. Пытался доказать, что мебель общая, но мои чеки и видеозапись угроз свекрови «выгнать меня» сделали свое дело. Судья, умудренная опытом женщина, всё поняла без слов.
Дом они выставили на продажу через полгода. Зимой там лопнули трубы отопления, потому что экономили на электричестве. Ремонт, который я не успела закончить, был безнадежно испорчен. Продали они его за полцены, чтобы покрыть долги.
Зинаида Львовна теперь живет в комнате в коммуналке — свою квартиру она продала, чтобы вложиться в «стройку века». А Кирилл... Кирилл вернулся к ней. Живет с мамой за шторкой, платит мне по исполнительному листу и, говорят, начал пить.
Я их не жалею. Каждый сам выбирает свой фундамент для жизни. Они выбрали жадность и ложь. А такой дом долго не стоит.