— Мы поживём денёк, не побеспокоим, — сказала золовка Светлана, стоя на пороге с двумя огромными сумками и трёхлетним сыном на руках. — У нас с Максимкой небольшие проблемы с квартирой.
Дождь барабанил по козырьку подъезда, ребёнок хныкал, а я смотрела на сестру мужа и чувствовала, как внутри всё сжимается от предчувствия беды.
— Конечно, проходите, — услышала я собственный голос, хотя каждая клеточка тела кричала: «Нет!»
Но как откажешь родственнице с маленьким ребёнком в ноябрьский дождь?
Светлана прошла в прихожую, стряхивая капли с плаща. Запах её духов — сладковатый, навязчивый — мгновенно заполнил пространство, смешиваясь с ароматом кофе, который я только что заварила.
— Олег дома? — спросила она, снимая сапоги на шпильках.
— На работе. Вернётся поздно.
— Понятно. А что это у тебя так вкусно пахнет?
— Запеканку делаю. На ужин.
— О, как кстати! А то мы с Максиком целый день по делам мотались, поесть толком не успели.
Я проглотила комментарий про то, что запеканка рассчитана на двоих, и помогла устроить гостей в гостиной.
Максим — белобрысый карапуз с ангельским личиком — тут же принялся исследовать территорию. Схватил пульт от телевизора, включил мультики на полную громкость, потом переключился на мою коллекцию фарфоровых статуэток.
— Максик, не трогай! — крикнула Светлана, но тон был скорее для галочки. Сама она удобно устроилась на диване, листая журнал.
— Света, может, ему игрушки какие дать?
— А что у тебя есть?
Ничего у меня не было. Мы с Олегом детей пока не планировали.
— Ему и так хорошо, — махнула рукой золовка. — Он у меня самостоятельный.
«Самостоятельный» Максим тем временем добрался до книжной полки. Первое издание Булгакова, которое мне подарила бабушка, полетело на пол.
— Максим, осторожно! — я подскочила, подбирая книгу.
— Да ладно тебе, — отмахнулась Светлана. — Дети есть дети. Кстати, ты не могла бы приготовить ему молочную кашу? Он привередливый, другое не ест.
Я посмотрела на часы. Половина седьмого. Олег вернётся в девять.
— А гречку будет?
— Нет, только манную. И обязательно сладкую, с вареньем.
Пока я стояла у плиты, размешивая кашу и слушая грохот из гостиной, в голове крутилась одна мысль: «Один день. Она же сказала — один день».
За ужином Светлана рассказывала про свои проблемы. Оказалось, что съехала от мужа.
— Надоел, — жевала она мою запеканку. — Пилит постоянно, денег не даёт. А я что, должна терпеть?
— А как же Максим? — осторожно спросил Олег.
— А что Максим? С папкой увидится. Может, даже лучше будет — меньше нервов.
Максим в этот момент размазывал кашу по столу, изображая абстрактную живопись.
— И долго планируешь... отдыхать? — поинтересовалась я.
— Да пока не определюсь. Может, работу какую найду. Или к маме поеду, в деревню. Там воздух хороший, для ребёнка полезно.
«Один день» растянулся. Светлана с Максимом заняли гостиную, расстелив там свои вещи. Телевизор теперь работал с утра до вечера, транслируя мультики или ток-шоу.
На третий день я обнаружила, что моя любимая помада сломана — Максим использовал её как мелок для рисования на обоях.
— Дети творческие натуры, — философски заметила Светлана. — Нельзя их ограничивать.
На пятый день закончился мой дорогой шампунь.
— А что, нельзя было спросить? — не выдержала я.
— Да ладно, не жадничай. У тебя же зарплата хорошая.
Хорошая зарплата — это повод не спрашивать разрешения?
К концу первой недели счёт за электричество обещал быть космическим, холодильник опустел, как после нашествия саранчи, а нервы мои походили на оголённые провода.
— Света, — решилась я за завтраком, — а ты не думала о съёмной квартире?
— На что? У меня денег нет. Да и зачем, если есть родственники?
Родственники. Я вспомнила, как мы с Олегом помогали им с ремонтом, покупали Максиму игрушки на день рождения, дарили путёвки на юг.
— Но мы же не планировали...
— Планы — штука изменчивая, — отрезала золовка. — Кстати, ты не могла бы посидеть сегодня с Максиком? Хочу сходить к подружке.
— Я работаю, Света.
— А нельзя из дома? Или отгул взять?
Олег в разговоре участия не принимал. По вечерам приходил молчаливый, ужинал и сразу шёл в спальню. Мы стали как чужие — некогда поговорить, расслабиться, побыть вдвоём.
— Сколько это будет продолжаться? — спросила я его однажды ночью.
— Не знаю, — прошептал он в темноте. — Она моя сестра. Я не могу её выгнать.
Не может выгнать. А я, значит, могу терпеть?
На вторую неделю произошло то, что я больше всего боялась: Максим разбил антикварную вазу — свадебный подарок от моих родителей.
— Извини, — сказала Светлана, глядя на осколки. — Но это же случайность. Дети не специально.
Не специально. Как всё остальное — размалёванные обои, испорченные вещи, бесконечный шум, исчезнувший покой.
Я начала вести записи. Тетрадка лежала в ящике письменного стола, и каждый вечер я заносила туда расходы: продукты, коммунальные платежи, испорченные вещи, моющие средства.
А ещё я фотографировала. Каждое пятно на обоях, каждую сломанную вещь. Сначала это было просто от отчаяния — хотелось зафиксировать масштаб разрушений. Потом поняла, что собираю доказательства.
Но доказательства чего? И кому я их предъявлю?
К концу третьей недели я поняла: так больше нельзя. Светлана обосновалась у нас, как у себя дома. Раскидывала вещи по всей квартире, использовала мою косметику, готовила еду исключительно для себя и Максима.
— Послушай, — сказала я ей после очередного разговора по телефону на полчаса в международном роуминге, — может, пора подумать о собственном жилье?
— А что такое? Мы же не мешаем.
Не мешают. Вчера Максим засунул мой телефон в аквариум, «чтобы рыбки послушали музыку». Позавчера Светлана пригласила подруг на девичник — до двух ночи они обсуждали мужиков и жизнь, включив музыку на полную громкость.
— Света, понимаешь, нам с Олегом нужно личное пространство...
— Да что вы, старожёны уже! — рассмеялась она. — Вам романтика не нужна. А мне вот после развода так тяжело, поддержка семьи очень важна.
Поддержка. За три недели она ни разу не предложила купить продукты, помочь с уборкой или хотя бы проследить за сыном. Зато с лёгкостью тратила мои средства для душа, заказывала пиццу на мою карту и водила подруг смотреть мою коллекцию украшений.
В тот вечер, когда Максим разрисовал фломастерами кухонный гарнитур, а Светлана сказала: «Ну и что? Всё равно старый уже», — я приняла решение.
Утром следующего дня я взяла отгул и поехала в центр оценки. Антикварная ваза, оказывается, стоила пятнадцать тысяч. Телефон — двадцать пять. Помада, шампуни, косметика — ещё три тысячи. Плюс коммунальные платежи, еда, испорченная мебель...
Вечером я сидела за кухонным столом с калькулятором и чеками. Олег читал новости в телефоне, Светлана смотрела сериал, Максим носился по квартире с криками.
— Олег, — позвала я мужа. — Подойди, пожалуйста.
Он нехотя оторвался от телефона.
— Посмотри на это, — я протянула ему список.
— Что это?
— Расходы на содержание твоей сестры и племянника за месяц.
Олег пробежал глазами по цифрам, лицо его вытянулось.
— Сорок тысяч? Серьёзно?
— Серьёзно. Еда, коммунальные платежи увеличились вдвое, испорченные вещи, моющие средства, которые заканчиваются в три раза быстрее...
— Але, что вы там шушукаетесь? — крикнула из гостиной Светлана.
— Ничего, — ответил Олег, но голос его звучал растерянно.
На следующее утро, когда Светлана собиралась на встречу с подругой, я протянула ей конверт.
— Это что?
— Счёт, — спокойно сказала я. — За месяц проживания.
Она вскрыла конверт, и лицо её изменилось.
— Ты с ума сошла? Сорок тысяч? За что?
— За всё. Подробная роспись внутри.
— Но я же родственница! Мы же семья!
— Именно поэтому я не беру плату за беспокойство и моральный ущерб. Только фактические расходы.
Светлана метала грозные взгляды, потом бросилась к брату:
— Олег! Ты видишь, что творит твоя жена?
Олег молчал, разглядывая пол.
— Олег!
— А что она не так делает? — тихо спросил он. — Мы действительно потратили кучу денег.
— Но я не просила!
— Ты не просила, но пользовалась, — впервые за месяц я услышала в голосе мужа твёрдость. — И даже спасибо не сказала.
Светлана надулась и весь день не разговаривала с нами. Максим, словно чувствуя напряжение, вёл себя ещё хуже обычного.
Вечером она объявила:
— Завтра уезжаю к маме, в деревню.
— Хорошо, — кивнула я. — Воздух там действительно полезный.
— И денег твоих мне не надо!
— Прекрасно. Но счёт остаётся в силе. Я не благотворительная организация.
— Ты жадина!
— Возможно. Зато честная.
Утром, собирая вещи, Светлана не переставала бурчать про жадных родственников и бездушных золовок. Олег помогал донести сумки до такси, молча и виновато.
Когда за ними захлопнулась дверь, я осталась одна в квартире. Тишина показалась оглушительной после месяца постоянного шума.
Я прошлась по комнатам, оценивая ущерб. Обои в гостиной, разрисованный кухонный гарнитур, пятна на ковре. Придётся делать ремонт.
Вечером вернулся Олег. Мрачный, усталый.
— Сердишься? — спросил он.
— Нет.
— А зря. Я повёл себя как слабак.
Я обняла его, вдыхая знакомый запах — одеколон, которым он пользовался уже пять лет.
— Не слабак. Просто добрый.
— Слишком добрый. А ты... ты молодец.
— Почему?
— Потому что делала то, на что у меня не хватило духу.
Мы стояли на кухне, обнявшись, и впервые за месяц мне было спокойно.
Через неделю пришла эсэмэска от Светланы: «Денег нет, но счёт оплачу. Поняла, что была не права. Извини».
А ещё через месяц она прислала фото: переводила половину суммы.
«Устроилась на работу в районный центр, — писала она. — Снимаю однушку. Максик ходит в садик, мне легче. Спасибо, что открыла глаза. Не сердись больше».
Я не сердилась. Просто поняла: доброта без границ превращается в слабость. А слабость разрушает не только тебя, но и тех, кого ты пытаешься спасти.
Оставшиеся двадцать тысяч Светлана так и не перевела. Но я не напоминала. Урок был получен с обеих сторон, и он стоил этих денег.
А в следующий раз, когда кто-то скажет: «Мы поживём денёк, не побеспокоим», я буду знать, что ответить.