Я пришел последним. Специально. Мне нужно было это время, чтобы руки перестали ходить ходуном — не от страха, от злости, которая жила во мне пятнадцать лет.
В приемной нотариуса пахло дорогой кожей, пылью и лекарствами. За массивным столом сидела Лариса. Черное платье, явно купленное в Милане, сидело безупречно, но лицо выдавало возраст. Тональный крем забился в морщины у рта, а веки слегка припухли. Рядом, уткнувшись в телефон, развалился Вадим. Мой сводный брат. Тридцать три года, ни дня стажа в трудовой книжке, зато кроссовки по цене моей годовой аренды квартиры.
Когда я вошел, Лариса даже не повернула головы. Только скривила губы, будто в комнату занесли что-то дурно пахнущее.
— Явился, — процедила она, глядя в стену. — Мы ждем уже полчаса. Мог бы проявить уважение к ушедшему отцу.
— Уважение? — я сел на свободный стул в углу. — Мы здесь не за этим, Лариса. Мы здесь за деньгами.
Нотариус, сухой старичок с цепким взглядом, кашлянул.
— Раз все в сборе, приступим. Николай Петрович оставил распоряжение начать с личной передачи вещей.
Он наклонился и достал из-под стола коробку. Обычную, картонную, перевязанную бечевкой. Поставил её передо мной.
Вадим хмыкнул, не отрываясь от экрана. Лариса брезгливо сморщила нос.
Я развязал веревку. Внутри лежали отцовские ботинки. Тяжелые, рабочие, с заломами на коже, со стертой подошвой. От них пахло гуталином и тем особым запахом гаража, который я помнил с детства.
— Символично, — ядовито усмехнулась Лариса. — Грязь к грязи. Отец знал, что тебе оставить. Забирай свои черевички и проваливай, пока взрослые люди будут делить акции.
Она пнула пустую коробку носком лакированной туфли.
— Поживи в собачьей будке, полезно — так ты сказала мне той ночью? — тихо спросил я.
В кабинете повисла тишина. Даже Вадим отложил телефон. Лариса замерла, её лицо на мгновение потеряло маску высокомерия, но тут же вернулось в привычное состояние презрения.
— Это было воспитание. Ты был неуправляемым.
— Мне было четырнадцать, Лариса. На улице было минус тридцать.
— Хватит! — она хлопнула ладонью по столу. — Читайте завещание! У меня нет времени слушать нытье неудачника.
Нотариус поправил очки и ровным, лишенным эмоций голосом начал читать.
— ...Все движимое и недвижимое имущество, включая контрольный пакет акций холдинга Строй-Инвест, квартиру в центре и загородный дом в поселке Речное, завещается сыну, Волкову Андрею Николаевичу.
Звук упавшего телефона Вадима прозвучал как выстрел. Лариса медленно поднялась с кресла. Её лицо пошло красными пятнами.
— Что? — прошептала она. — Это ошибка. Это подделка!
— Никакой ошибки, — нотариус перевернул страницу. — Супруге, Ларисе Ивановне Волковой, остается дачный участок в шесть соток в деревне Грязь и денежная сумма в размере пятидесяти тысяч рублей. Сыну, Вадиму, — аналогичная сумма.
— Пятьдесят тысяч? — голос Вадима сорвался на фальцет. — Это шутка? Это мне на один вечер в клубе!
— Вы опоили его! — закричала Лариса, бросаясь к столу нотариуса. — Он был не в себе! Я засужу вас! Я найму лучших адвокатов! Это мой дом! Я вложила в него душу!
Я молча наблюдал за ней. Пятнадцать лет я представлял этот момент. Думал, что буду смеяться, злорадствовать. Но чувствовал только усталость. Тяжелую, как могильная плита.
— Есть примечание, — перебил её крики нотариус. — Письмо. Николай Петрович просил зачитать его вслух.
Лариса замолчала, тяжело дыша.
Андрей, — читал нотариус голосом отца, и у меня внутри все сжалось. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. И ты прав. Я был трусом. В ту ночь, когда я вернулся из командировки, я знал правду. Сосед рассказал мне, как нашел тебя утром в будке, совсем замерзшего, прижавшегося к собаке. Я знал. Но я выбрал тишину. Я выбрал удобный быт, вкусные ужины и спокойствие вместо своего сына. Я купил свое спокойствие ценой твоего детства. Эти пятнадцать лет я жил с женщиной, которая едва не погубила моего ребенка, и каждый день ненавидел себя. Я не могу просить прощения. Но я могу вернуть долг. Теперь ты хозяин. Поступай по совести. А вы, Лариса и Вадим... учитесь жить на свои. Папа больше не заплатит.
В кабинете стало так тихо, что было слышно, как гудит лампа под потолком.
Я встал, взял тяжелые ботинки и направился к выходу. У двери обернулся. Лариса сидела, ссутулившись, сразу постаревшая на десять лет. Вадим смотрел в стену пустым взглядом.
— У вас месяц на выселение, — сказал я. — Ключи оставите охране.
Этот месяц я не появлялся в доме. Не хотел. Жил в своей съемной однушке, ходил на работу — я был обычным инженером, и большие деньги пока казались чем-то нереальным, цифрами на бумаге.
Ровно через тридцать дней я подъехал к воротам.
У крыльца стояла ржавая ГАЗель. Грузчики выносили коробки. Лариса стояла у машины, кутаясь в старый пуховик. Куда делась норковая шуба? Наверное, уже продала, чтобы оплатить адвокатов, которые отказались браться за заведомо проигрышное дело.
Я вышел из машины. Морозный воздух обжег легкие. Январь. Как тогда.
Лариса увидела меня. В её глазах больше не было спеси. Только страх и какая-то жалкая тоска.
— Мы мебель не забрали, — хрипло сказала она. — Только личное. Одежду, посуду.
— Мебель принадлежит дому. Дом принадлежит мне.
Она кивнула, глотая слезы.
— Андрей... — она сделала шаг ко мне. — Куда нам идти? Та дача... там нет отопления. Там стены прогнили. Вадим не умеет работать, он пропадет.
— Вадиму тридцать три года, — отрезал я. — Руки есть, ноги есть. Грузчики везде требуются.
— Не будь зверем, — прошептала она. — Ты же человек.
Я посмотрел на то место у забора. Будки там давно не было, на её месте построили беседку для барбекю. Но я помнил. Тело помнило. Холод, который пробирает до костей, когда перестаешь чувствовать пальцы ног. Темноту. И свет в окне второго этажа, где спала она.
— Я человек, Лариса, — ответил я. — Поэтому я дал вам месяц. Вы мне дали одну ночь. И даже одеяла не бросили.
Она отшатнулась, словно я поднял на нее руку. Молча развернулась и побрела к кабине грузовика.
В этот момент из дома вышел Вадим. В руках у него был пакет с вещами. Он остановился напротив меня. Выглядел он растерянным, как ребенок, которого забыли забрать из садика.
— Я... — он запнулся. — Я тогда видел. В окно.
— Знаю. Ты выключил свет.
Вадим опустил голову.
— Я боялся. Мама сказала, что если я вмешаюсь, она и меня выгонит. Я был мелким...
— Тебе было восемнадцать, Вадим. Ты был совершеннолетним. Ты мог открыть дверь.
Он молчал. Шмыгнул носом, вытер его рукавом дорогой куртки, которая уже выглядела нелепо на фоне старой ГАЗели.
— Работу ищешь? — спросил я неожиданно для самого себя.
Вадим вскинул голову.
— Ищу. Но я ничего не умею.
— На складе завода нужны комплектовщики. Платят там гроши, спина будет отваливаться, график ненормированный. Но общежитие дают.
Он смотрел на меня, не веря ушам.
— Ты... возьмешь меня? После всего?
— Не я. Начальник склада. Если пройдешь собеседование. Позвонишь завтра в отдел кадров. Фамилию не называй, не поможет.
Он кивнула, быстро, суетливо.
— Спасибо. Спасибо, Андрей.
Машина с вещами уехала, оставив на снегу грязные следы. Я остался один.
Вошел в дом. Здесь пахло чужой жизнью, затхлостью и духами Ларисы. Я прошел в гостиную, открыл окна настежь. Ледяной ветер ворвался в комнату, выветривая всё старое и душное.
Поднялся на второй этаж, в кабинет отца. Там, на столе, осталась лежать пыль в форме рамки от фотографии — Лариса забрала снимки.
Я поставил на стол старые отцовские ботинки.
— Ну здравствуй, папа, — сказал я в пустоту. — Ты выбрал удобство. А я выбираю правду.
Я сел в его кресло. Оно было мне велико, кожа холодила спину.
В кармане пиджака завибрировал телефон. Звонил главный инженер завода, спрашивал про поставки. Жизнь продолжалась. Не было ни бурного счастья, ни торжества мести. Была только тишина и морозный воздух из открытого окна.
И впервые за пятнадцать лет мне было тепло.