В салоне «Мерседеса» витал запах дорогой кожи и сладковатый шлейф мужского парфюма. Тихо играл джаз, что так нравился Свете. Обычно она просила Стаса прибавить громкость, откидывалась на кожаном сиденье и смотрела в темное небо за окном, растворяясь в плавных саксофонных пассажах. Но сейчас эти звуки были для нее фоном, на котором с особой чёткостью и жестокостью резали слух слова, вылетавшие из уст человека за рулём.
— Задолбала, блин, реально задолбала! — сквозь стиснутые зубы цедил Стас, резко бросая машину в поворот.
Он вёл агрессивно, срываясь с места на зеленый и яростно тормозя перед пешеходами, будто вымещал на педалях всю свою злобу. Света сидела, прижавшись к дверце, и смотрела на него, не мигая. В полумраке салона, под рыжими бликами уличных фонарей, его профиль казался высеченным из мрамора — высокий лоб, прямой нос, упрямый подбородок. Красавец. Бабник. Её боль и её ошибка.
Увидела она его первый раз ровно год и три месяца назад, на открытии новой кофейни в центре. Он стоял, непринуждённо оперевшись о стойку, с бокалом чего-то дорогого в длинных пальцах, и его насмешливый, оценивающий взгляд скользнул по ней, задержался, зажег внутри смутную тревогу и интерес.
— Глянь-ка, это Стас Каменев, — прошипела тогда подруга Оксана, сжимая Свету за локоть. — Наследник «Каменев-строй». Отец его, говорят, половиной города владеет. И сам красавчик, чертяка. Ходят слухи, что он через день меняет девочек.
— Ну и пусть меняет, — фыркнула Света, делая вид, что изучает меню. — Богатое надменное чмо. Посмотри, как он свысока на всех смотрит.
Она смеялась над ним ровно до той минуты, пока это «чмо» не подошло именно к ней и не сказало низким, бархатным голосом: «Скучно тут. Не хотите сменить обстановку? Я знаю местечко, где играют живой блюз».
Оксана вытаращила глаза. А Света, вопреки всем внутренним сигналам тревоги, согласилась. Не из-за денег или красоты. Её подкупила его начитанность, острый ум, умение поддержать любой, даже самый сложный, разговор о современном искусстве или кинематографе. Он казался ей таким… не таким, как все.
Год пролетел в бешеном ритме: рестораны, клубы, поездки за город, подарки, от которых захватывало дух. Стас был как наркотик — яркий, опьяняющий и разрушительный. Света работала архитектором в скромной мастерской, получала свои честные, но несравнимые с его доходами деньги, и ей казалось, что это неважно. Что главное — их чувства, их интеллектуальная связь. Она верила в это, пока не почувствовала холодок в его объятиях, пока не нашла в его машине под сиденьем чужую шёлковую перчатку, пока не увидела своими глазами, как его спорткар стоит вечером у общаги художественного училища.
И вот этот вечер. Она, набравшись духа, спросила напрямую. Сначала было грозное молчание, потом — взрыв.
— Три дня не звонил, не писал, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Был занят. Дела, — отрезал он, не отрывая взгляда от дороги. — Куда едем? В «Эверест»? Там сегодня классный диджей.
— Я не хочу в «Эверест». Я хочу понять, что происходит. Я видела, что ты был у художественного училища.
— Был. И что? У меня там знакомые. Я что, по-твоему, должен затворником жить?
— Ты знакомишься там с девушками, — выдавила из себя Света. — Так же, как когда-то со мной познакомился.
— О, Господи! — он с силой ударил ладонью по рулю. — Сколько можно эту пластинку слушать? Довольно!
Он свернул с широкой освещённой улицы в какой-то тёмный проулок, потом ещё куда-то. Ровный асфальт сменила разбитая брусчатка, фешенебельные фасады — мрачные, облупленные стены старых заводских корпусов. Промзона, где-то на окраине города. Света вглядывалась в темноту за окном, и страх начинал медленно подползать к сердцу.
— Мне надоело это всё, — говорил Стас, и каждое слово било, как хлыстом. — Надоели твои вечные вопросы, твоя ревность, твои претензии на какую-то исключительность. Мне нужна лёгкость, понимаешь? Свобода. А ты, как цепной пёс. Только и ждёшь, чтобы укусить.
— Легкость? — прошептала она. — Легкость, это когда не думаешь о завтрашнем дне. А я думала. Я всерьёз думала о нас.
— О нас? — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Свете стало физически больно. — О каких «нас»? Ты что, правда надеялась, что я на тебе женюсь? Ты с какой планеты упала? Чтобы связать жизнь с такой занудой? Нет уж, спасибо. Я устал от тебя. Хватит.
Он резко затормозил посреди тёмной, безлюдной улицы, заставленной ржавыми гаражами-ракушками. Двигатель урчал на холостых, и этот звук казался звериным рыком.
— Всё. Концерт окончен. Вылезай.
— Что? Здесь? — Света не поверила своим ушам. — Стас, ты с ума сошёл? Это же глухомань! Отвези меня хоть до метро.
— Ха! — коротко, злорадно хохотнул он. — Ещё чего. Меня ждут в «Эвересте» нормальные девчонки, которые не ноют. А ты… катись отсюда. Быстро.
Она сидела, окаменев. Стас наклонился к ней через пассажирское сиденье, его лицо, такое красивое и такое отвратительное сейчас, оказалось в сантиметрах от её.
— Вали, я сказал! Или вытащу за волосы.
Она механически потянулась за ручкой двери. Холодный ночной воздух ворвался в салон. Света вышла, и тут же вспомнила.
— Мой телефон! Он в держателе!
Стас посмотрел на заветный гаджет, подаренный им же полгода назад. Его губы растянулись в ухмылке.
— А, этот? На, получай неблагодарная!
Он выхватил телефон из держателя и, не целясь, швырнул его в темноту, в сторону кустов. Света услышала сухой треск. Машина взревела, развернулась на узкой улице, ослепив её фарами, и исчезла, оставив после себя только запах выхлопа.
Страх накрыл с головой. Она стояла посреди незнакомой, тёмной улицы, вокруг глухие заборы и мрачные гаражи. Куда идти? Телефон потерян. Кричать? Кто услышит в этом промышленном пекле? Собрав остатки воли, она пошла туда, где вдали угадывалось слабое свечение — должно быть, жилые кварталы. Ноги подкашивались, по щекам текли предательские слёзы, которые она вытирала кулаком, злясь на свою слабость.
Выбравшись, наконец, к старым, обшарпанным пятиэтажкам она почувствовала слабый проблеск надежды. Вот люди, свет в окнах… Но улица была пустынна. И тут из-за угла дома вывалилась шумная ватага. Парни, лет по восемнадцать-двадцать, в спортивных штанах и куртках, явно поддатые. Увидели её, замедлили шаг.
— Опа! — протянул один, самый долговязый, с хищным лицом. — Кого это ветром принесло? Принцесса заблудилась?
Они обступили её полукольцом. От них пахло перегаром.
— Отстаньте, — выдавила из себя Света, но голос прозвучал слабо и жалко.
— О, она разговаривает! — заржал другой, круглолицый. — Да мы не кусаемся. Скучно одной? Мы компанию составим. Пойдём, пивка купим.
Он сделал шаг вперёд, его рука потянулась к её волосам. Света отшатнулась, прижалась спиной к холодной стене подъезда. Мысли путались, в висках стучало: «Всё, мне конец».
— Эй, Шкет, — раздался вдруг спокойный, немного хрипловатый голос. — Руки убрал. Не трогай девушку.
Из тени соседнего подъезда вышел мужчина. Не парень уже, а мужчина лет под тридцать. Высокий, широкий в плечах, в простой тёмной куртке и рабочих штанах. Он подошёл вплотную к долговязому, и тот невольно отступил.
— Ты чё, Серый? — заворчал «Шкет», но уже без прежней уверенности. — Мы просто познакомиться хотели.
— Вижу, как хотели, — мужчина по имени Серый встал между Светой и пацанами. — Пошли отсюда. И да, — он повернул голову, и свет фонаря упал на его лицо — открытое, с крупными чертами и спокойными серыми глазами. — Если через пять минут ещё кого тут увижу — разговор будет другой. Понятно?
В его тоне не было злобы, только уверенность. «Шкет» что-то невнятно буркнул, и вся компания, понурив головы, поплелась прочь. Света выдохнула, её колени задрожали.
— Спасибо вам, — прошептала она.
— Да ладно, — он махнул рукой, и вдруг смутился. — Ты… что тут делаешь одна? Места тут не для прогулок.
— Меня… высадили, — она с трудом подбирала слова. — Телефон потерялся. Я не знаю, как до дома добраться.
— Как высадили? Кто? — в его глазах мелькнуло нечто грозное.
— Неважно, — махнула рукой Света. — Можно просто вызвать такси? Я заплачу.
— В это время тут такси как до Пекина ждать. Я тебя провожу. До метро недалеко, я как раз в ту сторону.
Он сказал это просто, без пафоса, как о чём-то само собой разумеющемся. И Света, к своему удивлению, кивнула. Ей было не страшно с ним. Наоборот, паника, что сжимала горло, понемногу отпускала.
Шли молча сначала. Он не лез с расспросами, просто шагал рядом, заполняя собой всё опасное пространство ночи.
— Меня, кстати, Сергей зовут, — сказал он наконец. — Все Серым зовут. На стройке работаю, бригадиром.
— Светлана, — откликнулась она. — Я архитектор.
— Архитектор? — он искренне удивился. — Ничё себе. Это ж мозги надо иметь. Я так, молотком махать могу да людей организовать.
Он заговорил о работе, о том, как сегодня заливали плиту, как один новичок чуть не угробил всю опалубку. Говорил просто, образно, с крепким словцом. И Света слушала. Это был другой мир. Мир физического труда, простых понятий «правильно-неправильно», «честно-нечестно». После выверенных, ядовитых фраз Стаса, после игры в интеллектуальность, эта простая речь действовала на неё, как бальзам.
Он проводил её до самой станции, спустился в метро, купил ей жетон, дождался, пока подойдёт поезд.
— Ты точно доберёшься? — спросил, заглядывая ей в глаза.
— Да, — кивнула она. И после паузы добавила: — Спасибо ещё раз, Сергей.
— Да че там... — он вдруг смущённо улыбнулся. — Если что… я тут обычно. На той стройке, за промзоной. Спросишь Серого, любой покажет.
Она села в вагон, а он остался стоять на платформе, высокий и несуразный в своей рабочей одежде, пока двери не закрылись и поезд не тронулся. И Света поймала себя на мысли, что за всю дорогу она ни разу не вспомнила о Стасе. Вообще.
Они встретились через неделю. Она сама приехала на стройку, нашла его, руководящего укладкой кирпича. Он обомлел, засопел, отряхивая цементную пыль с одежды.
Так началось что-то новое. Медленное, тёплое и прочное. Сергей был прост. Он не читал Кафку, не разбирался в импрессионистах и считал, что «авангард» — это когда стройка идёт по графику. Он писал с чудовищными ошибками, путал исторические даты. Но он мог одной фразой, грубоватой и точной, расставить всё по местам и никогда не врал, не играл. Не обещал того, чего не мог сделать. Он был надёжным, как фундамент.
Родители Светы были в шоке.
— Свет, ты в своём уме? — говорила мать, разливая чай в гостиной их добротной квартиры. — После Стаса… этот… бригадир? О чём вы будете разговаривать? Он же… он из другой среды!
— Его среда, мама, — твёрдо отвечала Света, — это честность. А я за год со Стасом по этой честности так соскучилась, что готова слушать хоть о растворе марки М-500. И он не «просто бригадир». Он свою бригаду из двадцати человек держит, объекты сдаёт. Он в десять раз взрослее Стаса, поверь.
Когда через полгода Сережа, краснея до корней волос и держа в потных ладонях маленькую бархатную коробочку, сделал ей предложение прямо на кухне, за простым ужином, который сам и приготовил, Света сказала «да». Не от отчаяния, не назло Стасу. А потому что хотела просыпаться рядом с этим большим, тёплым, понятным человеком. Хотела его спокойствия, его силы.
Свадьбу сыграли в маленьком кафе, собрались только самые близкие. Сергей снял для них хорошую двухкомнатную квартиру недалеко от её работы. И он действительно носил её на руках. Буквально. Придет с работы усталый, но сначала ужин приготовит, потом ноги ей помассирует. Смотрел на неё, как на чудо, которое ему непонятно как досталось.
А потом она забеременела. Сергей плакал, узнав. Огромный, неуклюжий, прижимал её к своей широкой груди и бормотал что-то бессвязное о счастье.
Чуть позже их навестила его мать, Валентина Ивановна, женщина с добрыми, хитроватыми глазами. Привезла сумку солений и, когда Сергей вышел в магазин, положила на стол толстую, истрёпанную банковскую книжку.
— Это вам, Светик. На малыша, на хорошую квартиру. Я свою продала, в деревню собираюсь. Там у меня дом, огород. Здесь мне уже нечего делать.
— Валентина Ивановна, что вы! — ахнула Света. — Это же ваши деньги. У вас же ещё дети…
— У детей всё есть, — махнула рукой свекровь. — А Серёже… ему я больше всех должна. Пусть хоть так верну.
В её голосе прозвучала странная нота. Света насторожилась.
— Должны? Почему?
Женщина засуетилась, начала собираться.
— Да так… ничего особенного. Он у меня самый хороший, самый сердечный. Ты его береги.
— Валентина Ивановна, — Света перегородила ей путь к двери. — Что «ничего особенного»? Что с Сережей?
Та вздохнула, села на стул, опустила глаза в пол.
— Глупости всё. Юность, бедность… Много у нас было детей-то. Четверо. А он, Серёжа, последний. Родился… ну, не таким шустрым. Молчал долго. Врачи говорили — задержка развития. Я… я тогда сдалась. Отдала в специальный интернат, на окраине. Там он и рос до шестнадцати лет. Потом забрала. Оказался — золото, а не ребёнок. А я… я его бросила, когда маленький был. Вот и долг.
Света остолбенела. В ушах зазвенело. «Не таким шустрым». «Задержка». «Специнтернат». Её взгляд автоматически упал на её ещё плоский живот. А мозг уже выдавал чудовищные картинки, страшные диагнозы. Гены. Наследственность.
— Он… он умственно отсталый? — вырвалось у неё шёпотом.
— Да что ты, Господь с тобой! — всплеснула руками свекровь. — Нормальный мужик! Читать-писать научился, считать. Просто… простой он. Душа прямая. Не хитрит, не изворачивается. Разве это порок?
Но Света уже не слушала. Паника охватила её. Все рухнуло в одночасье. Он скрыл от неё главное! Обманул! А она… она носила под сердцем его ребёнка. Ребёнка с плохой наследственностью.
На следующий день она твёрдой походкой направилась в женскую консультацию. Решение было железным: прерывание, потом развод. Она не могла жить в этой лжи. Сережа, узнав, рухнул перед ней на колени. Этот огромный, сильный мужчина плакал, как ребёнок, обнимал её за ноги.
— Свет, прости… боялся… думал, уйдёшь… — он рыдал, его плечи тряслись. — Не делай этого… Не убивай нашего малыша… Он будет здоровый, я знаю, я чувствую! Я буду всё для него делать, всё! Я жизнь за него отдам!
Она смотрела на него сверху, на эту согбенную, раздавленную страхом массу, и её сердце сжималось от боли. Но разум был неумолим. Страх был сильнее.
В консультации было шумно. Она заполнила бумаги, села в очередь. Сейчас её вызовут и всё будет кончено. И с ребёнком, и с этой неправильной жизнью.
— Богданова! К третьему кабинету!
Она встала, сделала шаг. И вдруг перед глазами встало лицо мужа. Не его сегодняшнее, искажённое горем. А то, первое — спокойное, уверенное, в свете уличного фонаря в той страшной промзоне. Голос: «Не трогай девушку».
Она остановилась. Врач уже выглянула из кабинета, нетерпеливо кивая.
— Я… я передумала, — выдавила Света и, не глядя на удивлённое лицо медсестры, почти побежала к выходу, на свежий воздух, навстречу своему страху.
Роды были тяжёлыми. Мальчик, богатырь, четыре килограмма двести граммов. Когда его, красно-синего, сморщенного, положили ей на грудь, он внезапно открыл глаза. Маленькие, серые, ясные, как у отца. Он посмотрел на неё и в этот миг весь страх, вся чёрная пелена сомнений разорвалась, как туман на утреннем солнце. Он просто был. Их сын. Совершенный.
Сергей стоял рядом, огромный, неуклюжий в стерильном халате, и текли по его щекам слёзы, а он не стеснялся их.
— Смотри, Свет… глянь на него… наш богатырь…
Она прижала малыша к щеке, чувствуя его тёплое дыхание.
— Да, — прошептала она. — Самый лучший. Просто самый лучший.
И она знала, что это навсегда. Что бы ни случилось, как бы ни сложилась жизнь у этого маленького человека с серыми глазами, она будет любить его. Так же честно и безоговорочно, как любил её его отец — настоящий мужчина по имени Сергей. Её каменная стена. Её настоящая, невыдуманная жизнь.