Аромат запеченной свинины с розмарином и чесноком смешивался в воздухе с запахом свежеиспеченного хлеба. Я, Алина, стояла на кухне, вытирая последнюю тарелку. Мои руки ныли от трехдневной готовки, но внутри было тепло и спокойно. Сегодня мы праздновали повышение Сергея. Моего мужа. Вернее, того человека, которым он был для меня еще утром.
— Алина, ты что, соль в картошке экономила? — раздался из гостиной голос Галины Петровны, моей свекрови. — Или для семьи Серёженьки жалко?
Я вздохнула, взяла солонку и вышла из кухни. В просторной гостиной, за столом, ломившимся от яств, сидели гости. Коллеги Сергея с женами, его друг детства Стас и, конечно, царица бала — Галина Петровна. Она отодвинула от себя тарелку с картофельным гратеном, сделав брезгливую гримасу.
— Мам, все прекрасно, — беззвучно процедил Сергей, не глядя на меня. Он разливал коньяк по хрустальным стопкам, подаренным его матерью на нашу свадьбу. «Чтобы пить из настоящего хрусталя, а не из твоего советского ширпотреба», — сказала она тогда.
— Ничего прекрасного, сыночек, — парировала свекровь. — У женщины руки должны чуять соль. А у Алины руки… из офиса. Бумажные.
Гости застенчиво переглянулись. Я поставила солонку на стол и села на свободный стул рядом с Сергеем.
— Простите, Галина Петровна, сейчас исправлю.
— Не надо, милая, я уже сыра поела, — она отхлебнула из своего бокала, оставив жирный отпечаток помады на стекле. — Хотя, может, и к лучшему. Серёжа столько работает, фигура ему важна. А то тут такое масло…
Сергей потянулся за салатом, и его рука случайно задела мою. Он отдернул ее, словно обжегся. Странно. Он был каким-то отстраненным весь день. Я списала это на волнение перед праздником.
— Ну что ж, — поднял стопку Стас, пытаясь разрядить обстановку. — За Сергея! За нового начальника отдела продаж! Чтоб доходы росли, а нервы — нет!
Все подхватили тост, чокнулись. Выпили. Я поймала взгляд жены коллеги, Кати. В ее глазах читалось знакомое сочувствие. «Держись», — будто говорили они.
Сергей откашлялся и поставил стопку на стол со звонким стуком. Звон, странным образом, заставил всех замолчать. Он медленно обвел взглядом стол. Его глаза скользнули по мне, но не задержались. Они были холодными, чужими.
— Пока все здесь собрались, — начал он голосом, который я раньше слышала только на его важных конференц-колах. — Я хочу кое-что сказать.
Галина Петровна замерла с довольной полуулыбкой, будто ждала этого момента.
— Говори, сынок, мы все слушаем, — протараторила она.
Сергей глубоко вдохнул. Я невольно сжала край скатерти под столом. По телу побежали мурашки.
— Наша с Алиной жизнь зашла в тупик, — произнес он четко, отчеканивая каждое слово. — Мы стали чужими людьми. Я устал притворяться.
В комнате повисла тишина, такая густая, что в ушах зазвенело. Катя прикрыла рот ладонью.
— Я встретил другую женщину, — продолжал Сергей, глядя куда-то в пространство над моей головой. — Ее зовут Марина. С ней я чувствую себя живым. Поэтому… — он наконец посмотрел прямо на меня, и в его взгляде не было ни капли сожаления, — Алина, нам нужно развестись. Я ухожу. Сегодня.
Время остановилось. Звон в ушах усилился. Я видела, как открываются и закрываются его губы, но не слышала больше ни слова. Рука сама собой отпустила скатерть. «При гостях. Он сказал это при гостях. Как о смене поставщика на работе».
И тогда тишину разорвал звук. Раскатистый, гулкий, довольный хохот. Галина Петровна откинулась на спинку стула и залилась смехом, вытирая слезу радости с проступившей морщинки.
— Наконец-то! — выдохнула она, еле справляясь с хохотом. — Наконец-то, сынок, прозрел! А то я уж думала, ты так и будешь с этой серостью жизнь коротать! Честное слово, думала, нам с тобой до пенсии ее терпеть!
Ее слова, словно ножи, вонзились в оцепенение. Я увидела, как Стас покраснел и опустил глаза. Как коллеги отворачивались. А Галина Петровна хохотала, глядя на мое бледное, онемевшее лицо.
В этот момент в кармане моего фартука тихо, но отчетливо завибрировал телефон. Один раз. СМС.
Движения мои были механическими. Я достала телефон. Экран светился в полумраке комнаты.
Сообщение от «Папа».
Я косноязычно прочла текст. Потом еще раз. Медленно. Буква за буквой.
«Дочка, документы готовы. Завтра в 10:00 все будет у тебя. Держись.»
Хохот Галины Петровны вдруг оборвался. Она заметила изменение в моем лице. Не расплакалась я, не побежала. Я просто читала СМС. И медленно, очень медленно подняла на нее глаза. В них уже не было слепой боли. Там появилось что-то другое. Еще смутное, но твердое. Как сталь, которую только что закалили.
Я ничего не сказала. Просто встала из-за стола, положила телефон на видное место, экраном вверх, и пошла на кухню. Мне нужно было быть одной. Хотя бы минуту. Чтобы осмыслить два удара, обрушившихся на меня за последние пять минут. И понять, что второй удар — от отца — возможно, был единственным, что могло меня сейчас спасти. Но от чего?
В гостиной воцарилась полная, оглушительная тишина.
Кухня встретила меня знакомым запахом специй и тишиной. Гул голосов из гостиной стих. Я облокотилась о холодную столешницу и закрыла глаза. В ушах еще звенел тот смех. Смех Галины Петровны. А перед глазами стояло лицо Сергея — непроницаемое, деловое, будто он только что провел неудачные переговоры, а не уничтожил нашу семью.
Я вздохнула, открыла глаза и посмотрела на телефон. Сообщение от отца все еще горело на экране. «Держись». Одно слово. Но в нем была вся наша с ним долгая, молчаливая договоренность двух лет назад. Тогда он просил меня верить ему, несмотря на видимое крушение всего. Я поверила. И сейчас, кажется, подошло время узнать — во что.
Шум шагов за спиной заставил меня выпрямиться. Я не обернулась. По тяжелой, уверенной походке узнала Сергея.
— Алина, — его голос прозвучал сзади. Все так же холодно, без тени смущения. — Нам нужно поговорить. Практически.
Я медленно повернулась к нему. Он стоял в дверном проеме, уже без пиджака, закатав рукава рубашки. Таким он был дома, когда работал. Таким я его любила. Теперь этот вид вызывал лишь тошноту.
— О чем, Сергей? О Марине? — спросила я ровно. — Не стоит. Я не хочу знать подробностей.
Он нахмурился, будто моя сдержанность была неправильной реакцией. Он ждал слез, истерик, может, даже попыток ударить его. Но не этого ледяного спокойствия.
— Речь не о ней. Речь о деле. О разделе, — он сделал шаг вперед, его взгляд скользнул по кухонному гарнитуру, по технике. — Квартиру, разумеется, будем делить. Первоначальный взнос вносили мои родители, это известно. Но раз мы в браке, тебе что-то перепадет. Я не жмот.
«Перепадет». Словно о подачке.
— Когда ты подал на развод? — перебила я его.
Он на секунду запнулся.
— Сегодня утром. Зашел в суд перед работой. Все официально.
— У тебя есть юрист?
— Да. Вернее, он у Марины. Отличный специалист, — в его голосе прозвучала нотка гордости, будто качественный юрист любовницы было таким же достижением, как и его повышение. — Он все сделает честно. По закону.
— Хорошо, — кивнула я, глядя ему прямо в глаза. — Тогда мой юрист свяжется с твоим. Обсудим все «честно». И, Сергей, пока собираешь вещи, приготовь, пожалуйста, все документы на свою долю в бизнесе моего отца. Копии договоров, отчеты.
В комнате повисло молчание. Сергей уставился на меня, его брови поползли вверх. Потом на его губах появилась кривая, снисходительная улыбка. Он фыркнул.
— Какой еще бизнес, Алина? О чем ты? — он покачал головой, глядя на меня с жалостью. — Твой отец же разорился два года назад! Помнишь, эти долги, эти нервотрепки? Мы же чуть не вложились в эту черную дыру, слава богу, мама отговорила. У него теперь один долг на другом. Какие документы?
В его тоне была непоколебимая уверенность. Уверенность человека, который считает, что обладает всей информацией. Которая была ему так любезно предоставлена его мамой два года назад. Я вспомнила тот разговор. Его отказ подписать бумаги. Настойчивые шепотки Галины Петровны на кухне: «Серёженька, не лезь, это провал, тебя втянут, мы все потеряем!».
— Ты прав, — тихо сказала я, и мои губы тоже растянулись в слабую, безрадостную улыбку. — Совершенно прав. Было такое. Ну, тогда точно проблем не возникнет. С документами-то.
Мое спокойствие, наконец, начало его раздражать. Он ожидал другой картины: сломленная, униженная жена, умоляющая его остаться, или, на худой конец, рыдающая в подушку. А перед ним стояла непонятная, замкнутая женщина, говорящая какие-то загадки.
— Не тяни резину, — буркнул он, теряя деловой лоск. — Буду заезжать за остальными вещами. Ключи, кстати, оставь. Маме, может, понадобится зайти, проветрить, пока вопрос с разделом не решится.
Он развернулся и ушел в спальню. Вскоре я услышала звук выдвигаемых ящиков.
Я осталась стоять на кухне, глядя в окно на темнеющий двор. Гости, наверное, разошлись потихоньку, крадучись, как с похорон. Во мне не было ни злости, ни горя. Был вакуум. И где-то в глубине этого вакуума — крошечная, твердая точка. Опора. СМС от отца.
Через час Сергей вышел из спальни с большой дорожной сумкой и спортивной трубой в руках. Он прошел по коридору, даже не взглянув в сторону кухни. Хлопнула входная дверь.
Тишина в квартире стала абсолютной, давящей. Я решила выпить воды. Подошла к шкафчику, взяла свой стакан — простой, из икеи. И тут взгляд упал на полку с дорогим фарфоровым сервизом, подаренным той же Галиной Петровной «для особых случаев». Он стоял нетронутым, будто музейный экспонат. Я протянула руку, взяла одну из чашек. Тонкий, почти прозрачный фарфор. Из такого пила она. Следы ее помады, наверное, еще остались на той стопке в гостиной.
Вдруг в тишине четко прозвучало щелканье замка. Не тот звук, когда ключ вставляют снаружи. А снаружи вставляли ключ. Мой ключ был со мной. Второй комплект был у Сергея. Третий...
Дверь открылась. В прихожую, словно в собственный дом, вошла Галина Петровна. На ее лице играла довольная улыбка. В руках она держала большую сумку-тележку.
— О, одна? — сказала она, окидывая меня оценивающим взглядом. — Серёжа уехал, говорил. Ну что, милая, теперь нам с тобой предстоит пожить бок о бок. Пока суд да дело с разделом. Я тут присмотрю за нашим имуществом. А то мало ли...
Она не закончила фразу, но ее смысл висел в воздухе: «Мало ли что ты, обиженная, натворишь».
Она сняла пальто и, небрежно кинув его на мой стул в прихожей, прошлась взглядом по квартире. Ее глаза остановились на моих комнатных растениях, стоящих на полу у большого окна в гостиной. Фикус, который я растила пять лет, три орхидеи, спатифиллум.
— И эти твои джунгли тут занимают полквартиры, — процедила она. — Свет заслоняют. Пыль собирают. Аллергия у меня может начаться.
С этими словами Галина Петровна решительно направилась к окну, схватила горшок с большим фикусом и потащила его к входной двери.
— Что вы делаете? — вырвалось у меня, наконец, сорвавшимся голосом.
— Навожу порядок, милая, — не оборачиваясь, бросила она. — На лестничной клетке им самое место. Мешаться не будут.
Она распахнула дверь в подъезд и с нелепым усилием выставила горшок на бетонный пол площадки. Хлопнула дверью и направилась за следующим.
Тишина в квартире после отъезда Сергея и водворения Галины Петровны была особого рода. Она не была пустой. Она была густой, тягучей и звонкой, как натянутая струна. Каждый звук — хлопок дверцы холодильника, скрип паркета под ногами — отдавался в ней с болезненной четкостью.
Я не стала спорить со свекровью насчет растений. Спорить с Галиной Петровной, когда она в раже, — все равно что пытаться перекричать ураган. Я молча прошла в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Дрожь, которую я сдерживала несколько часов, наконец, вырвалась наружу. Колени подкосились, и я медленно сползла на пол, обхватив руками себя. Слез не было. Была только глухая, всепоглощающая ярость, смешанная с леденящим одиночеством.
Мой взгляд упал на тумбочку у кровати. На фотографию в простой деревянной рамке. Там мы с отцом, мне лет шестнадцать, мы на рыбалке. Он обнимает меня за плечи, оба загорелые, счастливые. Папа. Всегда моя крепость. Даже когда все рушилось.
Именно он два года назад позвонил мне срывающимся голосом, чего за ним я не слышала никогда.
«Доченька, срочно приезжай. Без Сергея. Надо поговорить».
---
Флешбек. Два года назад.
Кабинет отца в управлении завода больше походил на мастерскую инженера. Чертежи, образцы пластика на столе, запах машинного масла и кофе. Но в тот день воздух был пропитан другим — страхом.
Отец выглядел постаревшим на десять лет. Перед ним лежала стопка бумаг.
— Слушай внимательно, Алиночка, — начал он, не поднимая глаз. — У нас большие проблемы. Рейдеры. Те самые, о которых я говорил, что отбился. Не отбился. Они подобрались близко. Есть риск потерять все.
У меня похолодело внутри. Завод — это была жизнь отца. И моя тоже, в каком-то смысле. Здесь прошло мое детство.
— Что нужно делать? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Нужно вывести активы. Формально — обанкротить старую структуру и перезапустить бизнес под новым именем, через другие компании. Но для этого… — он потянулся к бумагам, — нужно, чтобы ты и Сергей подписали вот эти договоры цессии. Формально — ты берешь на себя часть долгов старой фирмы. На огромную сумму. Это будет как приманка для них. Пусть думают, что мы в глубокой яме.
Я взяла документы. Юридический язык был сложен, но суть я уловила.
— Пап, а зачем Сергею? — спросила я. — Это же риск.
— Чтобы все выглядело правдоподобно, — пояснил отец. — Если подпишешь только ты, могут возникнуть вопросы. А так — молодая семья вкладывается в бизнес родственника, прогорает… История как история. Но я тебя клянусь, дочка, это всего лишь бумажка. Как только мы перезапустимся, этот «долг» превратится в твою долю в новом бизнесе. Большую долю. Я все продумал.
Я поверила ему. Не задумываясь. Он никогда меня не подводил.
Мы позвали Сергея. Отец все объяснил снова, спокойно, по делу. Сергей слушал, внимательно изучал документы. А потом сказал то, чего я никак не ожидала.
— Извините, Игорь Викторович, но я не могу этого подписать. Это слишком рискованно. Мы с Алиной только квартиру выплатили, у нас планы…
Его телефон в тот момент завибрировал. Он взглянул на экран и извинился, выйдя в коридор. Через минуту вернулся. Его лицо стало жестким, непреклонным.
— Нет. Я не буду ставить под удар наше с Алиной будущее. Мы не подписываем.
Я пыталась его уговорить, сказать, что отец не подведет. Но Сергей был непоколебим. Он смотрел на меня с каким-то странным сожалением, будто я легковерная дурочка.
— Пусть подписывает одна, если так верит, — пожал он плечами в конце. — Это ее право.
Отец тогда посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В его глазах было не столько разочарование, сколько холодная констатация факта.
— Как знаешь, Сергей. Жаль. Я думал, семья — это когда вместе и в огонь, и в воду. Один за всех.
— Семья — это когда не тащат близких в авантюры, Игорь Викторович, — парировал Сергей.
Я подписала бумаги одна. Через месяц начался громкий процесс «банкротства» отца. Галина Петровна, узнав об этом (от Сергея, конечно), звонила мне и причитала: «Я же говорила Серёже, не связываться! Теперь твой отец и тебя в долговую яму втянул! Мы еле отбились!». Сергей в те дни был особенно снисходителен и как будто даже жалел меня. А я молчала. Потому что папа сказал: «Молчи, дочка. Для всех мы теперь неудачники. Чем тише — тем лучше».
---
Настоящее. Утро после скандала.
Стук в дверь был негромким, но настойчивым. Я вздрогнула, оторвавшись от воспоминаний. Галина Петровна еще спала в гостевой комнате, похрапывая за закрытой дверью.
— Кто? — тихо спросила я, подойдя к двери.
— Это я, дочка. Открой.
Голос отца. Низкий, спокойный, как скала. Я щелкнула замком. В дверях стоял он. Не сломленный банкрот, каким его два года изображали, а собранный, подтянутый мужчина в отличном пальмерано и с кожаным портфелем в руке. Рядом с ним — женщина лет пятидесяти в строгом костюме, с умными, внимательными глазами.
— Проходите, тихо, — кивнула я, пропуская их внутрь. Мы прошли на кухню. Я налила кофе из турки, которую поставила еще до прихода свекрови.
— Алина, это Елена Аркадьевна, наш корпоративный юрист, — представил отец. — Она в курсе всего с самого начала.
Елена Аркадьевна кивнула мне, оценивающе оглядела кухню, ее взгляд задержался на закрытой двери в коридоре.
— У вас нежелательный слушатель, я так понимаю? — тихо спросила она.
— Свекровь. Но она крепко спит, — так же тихо ответила я.
— Отлично. Тогда давайте по делу, — юрист открыла свой планшет и положила его на стол. — Два года назад, Алина, вы подписали договор цессии, приняв на себя формальные обязательства старой фирмы «Технопласт» на сумму, эквивалентную сорока девяти процентам ее реальной стоимости. Это была преднамеренная схема по выводу активов от рейдерского захвата. Старая фирма была благополучно доведена до банкротства, а ее основные мощности, клиентская база и технологии были переведены на вновь созданное ООО «Новый Формат», зарегистрированное на Британских Виргинских островах. Бенефициарным владельцем сорока девяти процентов этой офшорной компании являетесь вы. Остальные пятьдесят один процент — у вашего отца.
Она провела пальцем по экрану, и я увидела сложные схемы, выписки, номера счетов. Все было подписано, заверено, переведено на русский язык апостилем.
— Но… у меня же долг… — неуверенно начала я.
— Номинальный, — мягко прервал отец. — Существующий только на бумаге старой, уже не существующей фирмы. Тебя никто и никогда не потревожит. А вот твоя доля в новом бизнесе — очень даже реальна. Завод работает, мы освоили новые линии, вышли на серьезные госзаказы. Все тихо, без шума.
Я смотрела на документы, не веря глазам. Все эти два года мы с отцом изображали нищету и неудачливость. Он продал свою старую квартиру, переехал в маленькую, я отказывалась от дорогих подарков, ссылаясь на «тяжелое положение». А в это время…
— Почему… почему ты мне сразу не сказал? — выдохнула я.
— Чтобы было правдоподобно, — сказал отец. — Лучший способ хранить тайну — не знать ее. Твое искреннее неведение, твоя тревога за меня — это была лучшая защита. И… проверка. Я должен был быть уверен, что ты выдержишь. Что не сорвешься. Ты выдержала.
Он положил свою большую, шершавую руку на мою. В его глазах стояла та же боль, что и у меня. Боль от предательства, которое случилось не вчера за столом, а два года назад в его кабинете.
— А Сергей… — прошептала я.
— Сергей сделал свой выбор, — холодно констатировала Елена Аркадьевна. — Он отказался от участия. Соответственно, на него не распространяется никакие права в новом бизнесе. Более того, — она перелистнула документ на планшете, — как вы знаете, он в последние два года, пользуясь вашим родством и доверием отца, а также информацией о якобы «разоряющемся» бизнесе, провел ряд сделок от имени «Технопласта» с компаниями-однодневками. Мы полагаем, что это была схема по выводу остатков активов в карман ему и его… партнерам. У нас есть подозрения в мошенничестве. Но это вопрос отдельный.
Я слушала, и все внутри переворачивалось. Мой муж, мой Сергей, не просто ушел к другой. Он два года вел какую-то свою, грязную игру, пока я жалела его и верила, что мы «вместе переживаем трудности».
— Что мне сейчас делать? — спросила я, и голос мой, наконец, обрел твердость.
Отец обменялся взглядом с юристом.
— Во-первых, ничего не говорить Сергею и, особенно, его матери, — четко сказал Елена Аркадьевна. — Пусть продолжают думать, что вы — неудачливая дочь банкрота, которая теперь еще и мужем брошена. Это наше тактическое преимущество. Во-вторых, мы начинаем готовить документы для суда по разделу имущества. Но не того, что здесь, — она пренебрежительно махнула рукой, окидывая взглядом кухню, — а вопросов, связанных с его действиями в «Технопласте». В-третьих…
Она сделала паузу и посмотрела на меня пристально.
— Вы как совладелец «Нового Формата» имеете право вето на кадровые назначения в дочерних структурах. Я узнала, что Сергей, уверенный в вашей полной правовой несостоятельности, договорился о своей новой должности. Коммерческий директор в нашей новой дочерней фирме «СтройПолимер», которая как раз будет работать с теми самыми госзаказами. Он планирует перейти туда вместе со своей… подругой, Мариной, на позицию менеджера по закупкам. Назначение должно быть оформлено через неделю.
В комнате повисла тишина. Я смотрела на экран планшета, где среди сухих строчек мелькало знакомое название «СтройПолимер». Туда он собирался. Туда, где его ждала новая карьера и новая жизнь. Построенная на песке лжи.
Я медленно подняла голову и встретилась взглядом с отцом. В его глазах я не читала призыва к мести. Только вопрос. И доверие. Он передавал мне рычаги. Окончательное решение было за мной.
— Я поняла, — сказала я тихо, но очень четко. — Елена Аркадьевна, подготовьте, пожалуйста, все, что нужно. Я буду действовать.
Галина Петровна проснулась ближе к одиннадцати. Я сидела на кухне с чашкой холодного кофе, глядя в окно. Мои растения стояли на лестничной клетке, поникшие, будто не понимая, за что их выгнали из дома. Я не стала их забирать. Пока. Это было моим молчаливым протестом, напоминанием о ее самоуправстве, которое видели соседи.
Дверь в гостевую комнату распахнулась, и она выплыла на кухню в ярком шелковом халате, который когда-то подарила ей я же на день рождения.
— О, проснулась, — заметила она, глядя на меня. — А я думала, ты с горя в обмороке падаешь где-нибудь. Кофе есть?
— Турка на плите, — кивнула я в сторону пустой конфорки. — Сделайте себе, пожалуйста.
Она нахмурилась, ожидая, что я, как обычно, вскочу и начну суетиться вокруг нее.
— И что, мне самой возиться? Ты же знаешь, я не люблю этот песок на дне.
— Я знаю, — спокойно согласилась я. — Фильтр-кофе в шкафчике слева. Или растворимый. Выбирайте.
Она смерила меня взглядом, полным недоверия, но к плите не пошла. Вместо этого открыла холодильник и стала изучать его содержимое.
— И чего тут есть? Вчерашние объедки? Я с моим гастритом не могу всякую ерунду…
— Вон там контейнер с гречкой и тушенкой, — прервала я ее. — Или сварите себе пельмени. В морозилке есть.
— Пельмени?! — она захлопнула дверцу холодильника так, что стеклянные полки звякнули. — Ты что, с ума сошла? Мне после вчерашнего стресса нужен легкий бульон, куриная грудка на пару! Я в вашем доме не для того, чтобы отравляться!
Я медленно поднялась со стула, подошла к холодильнику, достала куриное филе и пакет замороженных овощей.
— Вот. Мультиварка на полке. Программа «Пар» включается кнопкой слева. Соль в солонке. У меня сегодня дела.
С этими словами я вышла из кухни, оставив ее в полном недоумении. Дела у меня и правда были. Я набрала номер, который дала Елена Аркадьевна.
— Здравствуйте, это Алина. Мне нужна услуга по независимой оценке рыночной стоимости движимого имущества в квартире… Да, для суда. Полная опись. Все, вплоть до столовых приборов и постельного белья… Сегодня? Идеально. Жду в два часа.
Я повесила трубку и почувствовала странное, почти болезненное удовлетворение. Я не бегала за ней, не уговаривала, не оправдывалась. Я начала действовать по своему плану.
В два часа раздался звонок в дверь. На пороге стоял молодой мужчина в очках и с планшетом, а за ним — пожилая женщина с фотоаппаратом и блокнотом.
— Оценка Бюро «Эксперт», — представился мужчина. — Вы Алина?
Галина Петровна выскочила из гостевой комнаты, увидев незнакомцев.
— Это еще кто? Куда вы ломитесь? — закричала она.
— Я заказывала оценку имущества для суда, — четко произнесла я, пропуская специалистов. — Проходите, пожалуйста. Начинайте с гостиной. Учитывайте все: мебель, технику, посуду, ковры, предметы интерьера. Каждый предмет.
— Что?! — взвизгнула Галина Петровна. — Какая еще оценка?! Ты что, решила все распродать, пока моего сына нет?! Воры! Я сейчас полицию вызову!
Оценщик, опытный и видавший виды, спокойно повернулся к ней.
— Сударыня, мы действуем по договору с одной из сторон бракоразводного процесса. Это абсолютно законная процедура для справедливого раздела имущества, нажитого в браке. Вы можете присутствовать, но препятствовать нам не имеете права. Иначе мы будем вынуждены зафиксировать попытку воспрепятствования и включить это в акт.
Он говорил вежливо, но так твердо, что Галина Петровна на секунду притихла, осознав, что крик здесь не сработает. Она наблюдала, как женщина фотографирует сервиз, который сама же и подарила, как молодой человек тщательно записывает в планшет: «Диван угловой, модель «Барселона», предположительный износ 20%...».
— А это, — я указала на огромный телевизор, — был куплен на мою премию два года назад. Чек, думаю, найду в электронной почте.
Галина Петровна побледнела. Она поняла, что это не театр. Это начало войны, где у нее нет преимущества в виде моего смущения и покорности.
Оценка длилась три часа. Когда специалисты ушли, в квартире воцарилась гробовая тишина. Я села за стол и стала просматривать предварительный отчет на планшете оценщика. Цифры колонкой. Стоимость нашей с Сергеем жизни, разложенная по полочкам.
Вечером я решила приготовить ужин. Только для себя. Достала из холодильника стейк, купленный еще до скандала, разогрела сковороду. Аромат жареного мяса и розмарина быстро расползся по квартире.
Галина Петровна вышла на кухню. Она явно проголодалась, но бульон себе так и не сварила.
— И что это у тебя? — спросила она, пытаясь говорить свысока, но в ее голосе прозвучала нотка чего-то, похожего на зависть.
— Стейк, — коротко ответила я, переворачивая его щипцами.
— И для меня, ясное дело, ничего? — в ее тоне вновь зазвучала обиженная претензия.
Я положила готовый стейк на тарелку, сняла сковороду с огня и села за стол.
— В морозилке пельмени, Галина Петровна. Или гречка. Как я и говорила утром. Я не обязана вас кормить. Вы здесь проживаете на территории, которая наполовину моя, и пока суд не решит иначе, я оплачиваю коммунальные услуги. За ваше проживание на моей половине я вправе требовать с вас компенсацию. Но пока ограничусь тем, что не буду выполнять функции бесплатной кухарки.
Она замерла, ее лицо исказилось от ярости и бессилия. Она привыкла давить на жалость, на чувство витона, на «нормы приличия». А я вдруг начала говорить с ней на сухом языке фактов и прав.
— Ты… ты бессердечная! — выдохнула она. — Я в стрессе! Мой сын брошен, предан! А ты тут стейки жрешь!
— Ваш сын бросил меня, Галина Петровна, — поправила я ее, отрезая кусочек мяса. — При гостях. А вы смеялись. Помните? Так что насчет стресса — это ко мне.
Она не нашлась что ответить. Ее глаза наполнились злобными слезами унижения. Она выбежала из кухни, и через минуту я услышала ее приглушенный, но истеричный голос за дверью гостевой комнаты. Она звонила Сергею.
Я тихо подошла к двери. Мой телефон был у меня в руке. Функция «диктофон» была включена еще с утра. Елена Аркадьевна вежливо напомнила мне, что запись разговора, в котором я являюсь участником, даже без предупреждения собеседника, может быть принята судом как доказательство.
— Серёженька! — всхлипывал голос свекрови в трубку. — Она меня морально убивает! Вызвала каких-то бандитов, всё описали! Готовит только себе, стейки дорогие! Мне пельмени предлагает! Она хочет, чтобы я сдохла тут от голода и нервов! Ты должен приехать и выгнать ее! Это же твоя квартира!
Я не слышала ответа Сергея, но по паузам понимала, что он что-то говорил.
— Что значит «не могу»?! — взвизгнула она снова. — Она твою мать унижает! Да она, сука, просто пользуется тем, что ты не здесь! Она наглеет! Приезжай немедленно! И ту… Марину свою привези! Пусть посмотрит, в каких условиях ты свою мать оставил! Пусть настоящая хозяйка появится, эту выгонит!
Она продолжала кричать еще минуты три, потом бросила трубку. Я вышла из-за двери и встретилась с ней в коридоре. Она смотрела на меня глазами, полными ненависти.
— Довольна? — прошипела она. — Сыночек мой сейчас приедет. С ней. И тебе тут не место будет. Собирай свои шмотки и вали к своему папе-банкроту.
Я не ответила. Прошла мимо нее в свою комнату, сохраняя ледяное спокойствие. На самом деле, сердце колотилось где-то в горле. Он едет. С Мариной. Это было раньше, чем я ожидала. Но что ж… Значит, пора.
Через сорок минут раздался звонок в дверь. Галина Петровна, будто выпущенная из пружины, бросилась открывать. На пороге стояли Сергей и хрупкая на вид девушка с большими, чуть испуганными глазами и дорогой сумкой через плечо. Марина.
— Мамочка, что случилось? — озабоченно спросил Сергей, но его взгляд сразу переметнулся на меня, вышедшую в коридор.
Галина Петровна начала захлебываться жалобами, тыча пальцем в мою сторону. Марина робко улыбнулась мне, словно пытаясь установить контакт.
— Здравствуйте, Алина, — сказала она тихим, сладким голоском. — Мы с Сергеем так переживаем за вас. Это, наверное, очень тяжело. Вам бы отдохнуть, сменить обстановку. Может, съездите к родителям? Поплачьте, вам станет легче.
Она говорила с такой искренней, почти медицинской заботой, что это было даже не лицемерие, а что-то более отвратительное — снисхождение победительницы к поверженному врагу. Сергей смотрел на нее с обожанием.
Я посмотрела на нее, потом на Сергея, потом на Галину Петровну, застывшую в позе оскорбленной царицы. И мои губы растянулись в спокойную, почти дружелюбную улыбку.
— Спасибо за заботу, Марина. Вы знаете, это действительно отличная идея, — сказала я мягко. — Я как раз собиралась. Мне нужно присмотреть за нашим новым загородным домом. Отец просил проверить, как там дела с бассейном после зимы. Так что да, я, пожалуй, ненадолго уеду.
В квартире воцарилась такая тишина, что можно было услышать, как гудит холодильник. На лице Галины Петровны застыло полное недоумение. Сергей смотрел на меня, медленно соображая.
— Какой… загородный дом? — наконец выдавил он.
— Да, папа недавно приобрел, — легко ответила я, делая шаг к своей спальне, чтобы взять уже собранную накануне сумку. — Скромный такой, но с землей. Ну, я побегу. Ключ оставляю под ковриком? Или он у вас уже есть, Галина Петровна?
Я прошла мимо них, чувствуя, как три пары глаз впиваются мне в спину. Выходя из квартиры, я услышала, как Галина Петровна прошептала сыну, полным краха голосом:
— Какой еще дом? Ты же говорил, он все продал, чтобы долги отдать…
Новый административный корпус завода «Новый Формат» был выстроен в стиле хай-тек — стекло, бетон и прямые линии. Он резко контрастировал со старым, обшарпанным зданием «Технопласта», которое еще стояло через дорогу, как немой укор и напоминание. Я подъехала на своей старой, но вымытой до блеска иномарке и припарковалась не на гостевой стоянке, а на месте с табличкой «Для совладельцев». Его установили неделю назад по указанию отца.
Меня встречала Елена Аркадьевна в холле.
— Все готово, — сказала она деловито. — Они только что прошли на ресепшен. Уверены, что их должен принять Игорь Викторович. Немного шокированы, когда узнали, что встреча будет в малом переговорном зале и что на ней будете вы.
— Отлично, — кивнула я, поправляя лацкан своего нового, строгого жакета. Я надела его сегодня впервые. Он был куплен не для этой встречи, а для мифического собеседования, о котором я врала Сергею полгода назад. Тогда он лишь усмехнулся: «Тебе пора смириться, что твоя карьера — это быть моей женой». Сегодня этот жакет ощущался как доспехи.
Малый переговорный зал был отделан темным деревом. Большой стол, несколько кресел, без окон. Намеренно давящая атмосфера. Я заняла место во главе стола. Елена Аркадьевна села справа от меня, разложив перед собой папку с документами.
Через минуту дверь открылась. Первым вошел Сергей. Он был в своем лучшем деловом костюме, лицо выражало сосредоточенную важность и легкое нетерпение. За ним, робко ступая на высоких каблуках, следовала Марина. Она оглядывала комнату испуганно-восхищенным взглядом новичка, попавшего в святая святых.
Увидев меня, Сергей замер на пороге. Его брови поползли вверх, образуя глубокую складку непонимания.
— Алина? Что ты здесь делаешь?
Марина инстинктивно прижалась к его руке.
— Проходите, пожалуйста, — сказала я спокойно, жестом указав на два стула по другую сторону стола. — Мы вас ждем.
— Где Игорь Викторович? — спросил Сергей, не двигаясь с места. Его голос звучал резко. — У нас с ним назначена встреча по поводу моего назначения.
— Игорь Викторович делегировал мне полномочия для проведения этой встречи, — ответила я. — Садитесь. Время ограничено.
Сергей колебался секунду, потом, сжав губы, решительно шагнул вперед и грузно опустился на стул. Марина последовала его примеру, не сводя с меня округленных глаз.
— Я не понимаю, что происходит, — начал Сергей, пытаясь взять инициативу. — Это какой-то спектакль? Ты в своем уме? Мы здесь для серьезных переговоров.
— Именно для серьезных переговоров мы здесь и собрались, — парировала я. — Но давайте по порядку. Представлюсь официально: я, Алина Сергеевна, выступаю на этой встрече как бенефициарный владелец сорока девяти процентов уставного капитала ООО «Новый Формат», материнской компании для «СтройПолимера», куда вы, Сергей, планируете перейти.
В комнате повисло гробовое молчание. Сергей смотрел на меня так, будто я только что заговорила на санскрите. Потом его лицо медленно начало краснеть.
— Что за бред? — выдавил он хрипло. — Какой еще бенефициар? «Новый Формат»? Это что за контора? Мы пришли в «СтройПолимер», который связан с…
— С обанкротившимся «Технопластом»? — мягко закончила за него Елена Аркадьевна. Она открыла папку. — Вот выписка из реестра юридических лиц. ООО «Новый Формат» является правопреемником основных активов и контрактов ликвидированного ООО «Технопласт». Вот подтверждающие документы о переводе долгов, вот — о смене собственника. Вот, наконец, документы, подтверждающие долю Алины Сергеевны, полученную ею в результате выполнения тех самых договоров цессии, которые вы, Сергей, отказались подписывать два года назад, сославшись на их рискованность.
Она плавным движением руки пододвинула стопку заверенных копий к краю стола. Сергей не потянулся к ним. Он сидел, уставившись на бумаги, будто они были отравлены. Его мозг явно отказывался обрабатывать информацию.
— Это… это подделка, — пробормотал он. — Отец твой все подделал. Он же все проиграл.
— Он многое проиграл, — согласилась я. — Старое название. Старые долги. Старых, ненадежных партнеров. Но не бизнес. Бизнес жив. И процветает. За счет новых технологий и, что важнее, новых принципов ведения дел.
— Не может быть… — прошептала Марина, глядя то на меня, то на Сергея. В ее голосе впервые прозвучал не сладкий сочувственный тон, а чистейший страх.
— Может, — холодно сказала я, переводя взгляд на нее. — И потому, как один из совладельцев, я использую свое право вето. Назначение вас, Сергей, на должность коммерческого директора «СтройПолимера» не состоится. Более того, ваше трудоустройство в любую из дочерних структур нашей группы невозможно.
Сергей вскочил со стула. Стул с грохотом упал на пол.
— Ты не имеешь права! — закричал он, ударив кулаком по столу. Бумаги подпрыгнули. — Это сговор! Вы все сговорились! Это месть! Я… я дойду до суда! Я всё расскажу! Я…
Дверь в переговорную тихо открылась. В проеме стоял мой отец. Он не вошел, лишь облокотился о косяк, скрестив руки на груди. Его лицо было абсолютно бесстрастным.
— Что ты расскажешь, Сергей? — спокойно спросил он. — Что два года назад отказался поддержать семью в трудную минуту, поверив слухам и нашептываниям своей матери? Что вместо помощи ты, пользуясь информацией о якобы тонущем бизнесе, провел через «Технопласт» серию сомнительных сделок с фирмами-однодневками? Мы сейчас как раз проводим внутренний аудит за последние три года. Очень интересные вещи всплывают. Конфликт интересов. Возможные схемы откатов. Хочешь, чтобы этот аудит стал достоянием не только нашего внутреннего расследования, но и, скажем, налоговой?
Сергей замер, его рука, все еще сжатая в кулак, медленно опустилась. Краска сбежала с его лица, оставив болезненную желтизну. Он смотрел на отца, и в его глазах читался ужас полного краха. Не только карьерного. Личного. Все его тщательно выстроенное здание — успешный мужчина, ушедший от неудачливой жены к перспективной любовнице, готовый возглавить новый проект, — рассыпалось в прах за десять минут.
— Вы… вы ничего не докажете, — попытался он блефовать, но голос его срывался.
— Не уверен, — сказал отец, входя, наконец, в комнату. Он подошел к столу и положил руку на мое плечо. Твердое, теплое, тяжелое. — У нас есть документы. Есть свидетели. Есть аналитики, которые уже месяц копаются в бухгалтерии старого «Технопласта». Но это, Сергей, уже не главное. Главное в другом. — Он помолчал, глядя на бывшего зятя с ледяным презрением. — Это не сговор. Это последствия. Последствия того, что ты объявил о разводе при гостях. Последствия того, что позволил своей матери смеяться над моей дочерью, когда та была унижена и растоптана. Ты забыл простую вещь. Настоящий бизнес — это продолжение семьи. Здесь тоже есть понятия чести, доверия и ответственности. А ты свою семью предал. Дважды. Сначала отказавшись поддержать, потом уйдя вот так. Бизнес с предателями не ведет. Выходите.
Последние слова он произнес негромко, но с такой необратимой finality, что спорить было невозможно. Марина уже плакала, тихо, по-детски всхлипывая в ладоши. Сергей стоял, опустив голову, дыша прерывисто и тяжело. Он больше не смотрел ни на меня, ни на отца. Он был разбит.
Наконец, он поднял упавший стул, поставил его на место. Повернулся и, не глядя на Марину, поплелся к выходу. Та, всхлипывая, потащилась за ним.
На пороге он обернулся. Его глаза, полые и пустые, встретились с моими.
— Значит, так… — хрипло сказал он. — Значит, ты ничего от меня не получишь. Ни копейки. Ни из квартиры, ни откуда бы то ни было. Я тебя разорю судами.
Я не ответила. Я просто смотрела на него, и в моем взгляде, я знала, он больше не видел ни любви, ни ненависти. Только холодную, чистую констатацию факта. Факта его поражения.
Дверь закрылась за ними. В комнате воцарилась тишина. Отец тяжело вздохнул и опустился на стул рядом со мной.
— Выдержала, — сказал он не мне, а Елене Аркадьевне, но глядя на меня.
— Выдержала, — подтвердила юрист, собирая бумаги. — И сыграла безупречно. Теперь, Алина, самое время переходить к следующему этапу. К ультиматуму.
Конференц-зал в офисе семейного юриста Елены Аркадьевны был небольшим, но внушительным. Стол цвета венге, кожаные кресла, на стене — дипломы и лицензии в строгих рамках. Здесь не было места эмоциям. Только факты, параграфы и холодный расчет.
Я сидела рядом с Еленой Аркадьевной, стараясь дышать ровно. Напротив нас должны были появиться Сергей и его представитель. Отец остался ждать в соседнем кабинете — его присутствие на этой встрече было бы излишним давлением. Это была битва юристов, а мы с Сергеем — лишь стороны конфликта.
Ровно в назначенное время секретарь впустила их. Сергей вошел первым. Он выглядел помято, под глазами были синяки бессонницы, но держался с подчеркнутой, почти вызовной прямотой. За ним следовал его адвокат — мужчина лет сорока пяти в дорогом, но кричащем костюме, с уверенным, слегка надменным выражением лица. Он нес портфель из крокодиловой кожи и сразу окинул комнату оценивающим взглядом, который задержался на мне с легкой усмешкой.
— Борис Леонидович, — представился он, протягивая визитку Елене Аркадьевне, не утруждая себя кивком в мою сторону. — Представляю интересы Сергея Владимировича.
Елена Аркадьевна взяла визитку двумя пальцами, положила ее перед собой, не глядя.
— Елена Аркадьевна. Садитесь.
Борис Леонидович уселся с таким видом, будто собирался не вести переговоры, а провести казнь. Сергей сел рядом, уставившись в точку на столе.
— Что ж, начнем, — заговорил адвокат Сергея, сразу переходя в наступление. — Позиция моего клиента проста. Бракоразводный процесс должен быть максимально быстрым и справедливым. Квартира, как известно, приобреталась с существенным вложением средств его родителей, что у нас документально подтверждено. Мы готовы признать за вашей стороной право на компенсацию, эквивалентную стоимости произведенных вами в течение брака улучшений жилья, плюс половину стоимости нажитого движимого имущества, за вычетом подарков от семьи моего клиента. Кроме того, — он сделал театральную паузу, — мы намерены подать встречный иск о возмещении морального вреда, причиненного моему клиенту и его матери, Галине Петровне, вследствие действий вашей стороны, а именно: создания невыносимых условий проживания, психологического давления и угроз.
Я едва сдержала удивленный вздох. Наглость зашкаливала. Сергей молчал, глядя в стол.
— Это все? — спокойно спросила Елена Аркадьевна, делая пометку в блокноте.
— Это основа, — парировал Борис Леонидович. — Если ваша сторона будет чинить препятствия, мы готовы инициировать процедуру о признании брачного договора ничтожным, оспорить все сделки последних лет и, в конце концов, через суд обязать вашу сторону освободить жилплощадь до окончания разбирательства. У нас есть все рычаги.
Он откинулся на спинку кресла, явно довольный собой. Тактика была ясна: запугать, обвинить первым, завалить исками и надеяться, что мы согласимся на любые условия, лишь бы избежать затяжной войны.
Елена Аркадьевна медленно закрыла свой блокнот, сложила руки на столе и устремила на оппонента безразличный, но очень внимательный взгляд.
— Прекрасная вступительная речь, Борис Леонидович. Теперь позвольте ознакомить вас с нашей позицией. Она строится не на домыслах, а на документах. И начнем мы с самого простого — с квартиры.
Она открыла первую папку и вынула несколько листов, положив их перед адвокатом.
— Вот копии банковских выписок за период покупки квартиры. Да, часть средств поступила со счета Петровой Галины Степановны. Однако, вот расписка, заверенная нотариусом, где черным по белому указано, что данная сумма является безвозмездной передачей, то есть подарком, семье — Сергею Владимировичу и Алине Сергеевне. Ни о каком займе или целевом вложении речи не шло. Следовательно, в рамках раздела общее имущество. Оценочная стоимость квартиры на сегодня, согласно отчету независимого оценщика, — восемнадцать миллионов. Половина — девять. С учетом того, что ипотека выплачена досрочно на общие средства, ваши претензии на львиную долю несостоятельны.
Борис Леонидович нахмурился, быстро пробежав глазами по расписке. Он что-то пробормотал, но Елена Аркадьевна уже открывала следующую папку.
— Пункт второй. Моральный вред. Вот расшифровка аудиозаписи от… — она посмотрела на дату, — от дня после развода. Запись сделана моей доверительницей на своей территории, в момент, когда она являлась участницей разговора, что полностью соответствует закону. Здесь Галина Степановна позволяет себе оскорбительные высказывания в адрес Алины Сергеевны, угрожает, призывает сына «выгнать» хозяйку из квартиры. С точки зрения суда, это скорее будет расценено как психологическое давление с ее стороны. Но мы не будем подавать встречный иск. Пока. Просто примем к сведению.
Адвокат Сергея побледнел. Он бросил на своего клиента быстрый, полный немого вопроса взгляд. Сергей сжал кулаки, но промолчал.
— Пункт третий, — продолжала Елена Аркадьевна, ее голос звучал как метроном. — Движимое имущество. Полная опись, как вы знаете, составлена. Включены все предметы, в том числе те, что были подарены стороной мужа. По закону, подаренное в браке является личной собственностью. Дорогостоящий фарфоровый сервиз, хрусталь, ковер — все это подарки Галины Степановны Алине Сергеевне. Они не подлежат разделу и остаются у нее. Мы также включили в общий список автомобиль, купленный на ее премию, и ювелирные изделия, подаренные отцом. Общая стоимость подлежащего разделу имущества, согласно отчету, составляет один миллион двести тысяч рублей. Половина — шестьсот тысяч. Их мы готовы учесть.
Борис Леонидович пытался сохранять хладнокровие, но на лбу у него выступила испарина. Он явно не ожидал такой скрупулезной подготовки.
— Это… это все мелочи, — попытался он парировать, но уверенность в его голосе дала трещину. — Мы оспорим оценку. И расписку. И…
— И последнее, — Елена Аркадьевна перебила его, открывая последнюю, самую толстую папку. Ее голос стал тише, но от этого только весомее. — Самый серьезный пункт. Финансовые претензии. Речь идет не о моральном вреде, а о вполне осязаемых убытках. В период с января прошлого года по текущий момент, Сергей Владимирович, пользуясь своим служебным положением в обанкротившемся ООО «Технопласт» и информацией о якобы тяжелом финансовом положении предприятия, провел ряд сделок с компаниями, которые в настоящее время ликвидированы. Сумма этих сделок — сорок семь миллионов рублей. Экономический анализ, проведенный нашими экспертами, указывает на признаки преднамеренного банкротства и вывода активов. Как совладелец правопреемника «Технопласта», а именно ООО «Новый Формат», моя доверительница имеет право подать иск о взыскании с вас убытков в полном объеме. Плюс судебные издержки. Плюс пеня.
Она вынула из папки и положила на стол заключение эксперта-экономиста с печатями и подписями. Цифры в нем были обведены красным.
В комнате воцарилась мертвая тишина. Борис Леонидович не просто побледнел — он посерел. Он лихорадочно листал заключение, его глаза бегали по строчкам. Он понимал. Понимал, что это не блеф. Что за этой бумагой стоят реальные документы, реальный анализ и реальная перспектива уголовного дела о мошенничестве. Его напускная бравада испарилась, как капля на раскаленной сковороде.
Сергей поднял голову. Он смотрел не на юриста, не на документы. Он смотрел на меня. В его глазах был животный, панический страх. Страх разорения. Страх тюрьмы. Страх полного и окончательного краха.
— Это… это шантаж! — хрипло выдохнул он, но в его голосе уже не было силы, только беспомощность.
— Нет, Сергей Владимирович, — тихо, но очень четко произнесла я, впервые за всю встречу обращаясь к нему напрямую. — Это последствия. Последствия ваших решений.
Елена Аркадьевна дала паузе повиснуть, а затем закончила, обращаясь уже к полностью смятенному адвокату.
— Таким образом, Борис Леонидович, расклад следующий. Ваш клиент может получить долг в сорок семь миллионов плюс судебные издержки и реальный срок по статье о мошенничестве. Либо… — она сделала эффектную паузу, — моя клиентка готова не выдвигать этих финансовых претензий и закрыть вопрос с аудитом при одном условии…
Она замолчала, давая словам просочиться в сознание двух потрясенных мужчин. Борис Леонидович замер, не в силах вымолвить ни слова. Сергей, бледный как полотно, уставился на нее, затаив дыхание.
Условие висело в воздухе, невысказанное, но уже понятное всем. Цена его свободы и относительного финансового спокойствия.
Тишина в кабинете после слов Елены Аркадьевны была оглушительной. Она повисла между нами, плотная и звенящая, как туго натянутая струна. Борис Леонидович медленно закрыл папку с экономическим заключением, его пальцы заметно дрожали. Он больше не смотрел на меня с высокомерием. Его взгляд был прикован к Елене Аркадьевне, в котором читалось профессиональное понимание полного поражения.
Сергей же, напротив, словно очнулся от столбняка. Он резко встал, отодвинув стул с пронзительным скрежетом.
— Мне нужно поговорить с ней. Наедине, — выпалил он, не глядя на своего адвоката, тыча пальцем в мою сторону.
Елена Аркадьевна подняла на меня вопрошающий взгляд. Я кивнула.
— Пятнадцать минут, — сказала она, поднимаясь. — Борис Леонидович, пройдемте, я предложу вам кофе. Думаю, вам и вашему клиенту есть что обсудить.
Адвокат Сергея, безропотный и подавленный, молча последовал за ней. Дверь закрылась. Мы остались одни в слишком тихом, слишком formal кабинете.
Сергей не садился. Он прошелся от стола к окну, заложил руки за спину, снова обернулся. Его лицо было искажено внутренней борьбой: ярость боролась с паникой, а унижение — с нежеланием верить.
— Наедине, — повторил он, но уже без прежней напористости. — Без этих… бумаг. Глаза в глаза. Это ты все придумала? Это папаша твой все провернул? Этот… капкан?
— Капкан, Сергей, — тихо сказала я, — ты расставил себе сам. Я просто перестала быть той мягкой подушкой, на которой ты удобно располагался, и ты увидел, на чем на самом деле сидишь. На острых камнях своих решений.
— Решений? Каких решений? — он зашипел, подходя ближе и упираясь руками в стол. — Решения уйти от женщины, которая стала мне чужой? Решения начать новую жизнь? Это преступление?
— Преступление — это использовать информацию о якобы разоряющейся фирме твоего тестя для выкачивания из нее остатков через подставные конторы, — холодно парировала я. — Преступление — это два года смотреть мне в глаза, зная, что ты ведешь свою грязную игру, пока я переживала за «нашу» неудачу. А объявление о разводе при гостях, пока твоя мать хохотала… Это просто последняя, самая мерзкая точка. Она показала мне, кто вы на самом деле.
Он отпрянул, словно его ударили. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на стыд, но оно тут же было затоптано волной нового гнева.
— И что? И что ты теперь хочешь? — спросил он, и его голос сорвался на крик. — Денег? Квартиру? Чтобы я на коленях ползал? Это шантаж! Чистейшей воды шантаж! Я дойду…
— Дойдешь куда, Сергей? — перебила я его, вставая. Мы теперь стояли друг напротив друга, разделенные лишь шириной стола. — До суда, где тебе предъявят заключение экспертов? До следователя, который начнет копать в сторону мошенничества в особо крупном размере? Твоя новая блестящая карьера уже рассыпалась, как карточный домик. Твоя Марина, — я произнесла это имя без злости, с легким презрением, — она сейчас, наверное, уже лихорадочно обзванивает знакомых в поисках нового «успешного» проекта. Остается только мама. И долг в сорок семь миллионов. И реальная перспектива сесть.
Каждое слово било точно в цель. Он морщился, как от ударов, отступал мысленно, но физически стоял неподвижно, сжав кулаки.
— Чего ты хочешь? — повторил он уже шепотом, и в этом шепоте слышалось полное опустошение.
— Я хочу закрыть этот порочный круг. Раз и навсегда. На моих условиях, — сказала я четко, как будто зачитывала заранее подготовленный протокол. — Условия такие. Первое: ты в рамках мирового соглашения о разделе имущества отказываешься от своей доли в квартире в мою пользу. Полностью. Квартира переходит в мою единоличную собственность.
Он аж подпрыгнул.
— Ты с ума сошла! Мама вложила в нее…
— Мама подарила, — жёстко оборвала я. — У нас есть расписка. Это уже не обсуждается. Второе: ты выплачиваешь мне компенсацию за причиненный моральный вред. Не миллионы. Пятьсот тысяч рублей. Публично, банковским переводом, с указанием в назначении платежа: «Компенсация морального вреда при расторжении брака». Чтобы у меня на руках был железный proof того, что ты признаешь свою вину.
— Публично? — он смотрел на меня, будто я говорила на марсианском. — Ты хочешь меня унизить окончательно?
— Нет, — покачала головой я. — Я хочу восстановить справедливость. Ты унизил меня публично. Теперь — публичное же признание. Третье: твоя мать, Галина Петровна, пишет мне письменные извинения. Собственноручно. За все. За хохот, за оскорбления, за самоуправство в моем доме. Без этих извинений — никакой сделки.
Он задохнулся от возмущения.
— Мама никогда… она не…
— Это твои проблемы, — безжалостно отрезала я. — Взамен я, выполнив все три пункта, даю письменное обязательство не подавать против тебя финансовых исков на сорок семь миллионов. Все материалы внутреннего аудита будут уничтожены. Аудиозапись с голосом твоей мамы — стерта. Ты свободен. Свободен идти к своей Марине, строить новую жизнь с нуля, но без этого дамоклова меча. Или… — я сделала небольшую, но красноречивую паузу, — или ты, твоя новая любовь и твоя мама будете жить на ее пенсию, пока ты будешь десять лет выплачивать долг и пытаться избежать тюрьмы. Выбирай.
Я закончила и села, давая ему время переварить. Он стоял, тяжело дыша, уставившись в пол. Все его существо сопротивлялось. Унижение было слишком горьким. Отдать квартиру, которую он считал своей крепостью? Публично заплатить мне, как какому-то истцу? Выбить из матери, из его главной защитницы и покровительницы, унизительные извинения? Это был крах всего его мира.
Но альтернатива была страшнее.
Он медленно, будто кости его были стеклянными, достал из кармана телефон. Его пальцы дрожали, когда он искал номер в списке контактов. Он нажал на вызов и поднес трубку к уху, отвернувшись от меня к окну.
Голос Галины Петровны из динамика был таким громким и визгливым, что я разобрала каждое слово.
— Серёженька? Ну что там? Эти кровопийцы согласны на наши условия? Говорила же, нечего с ними церемониться!
— Мама, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Заткнись.
В трубке воцарилась мгновенная тишина, такая глубокая, что показалось, связь прервалась.
— Ч-что? — выдавила наконец Галина Петровна.
— Я сказал, заткнись! — крикнул Сергей, и в его крике вырвалась наружу вся накопленная годами ярость, все отчаяние и беспомощность. — Ты вообще понимаешь, во что ты меня вляпала?! Понимаешь, что сейчас на кону?! Не квартира, мама! Моя свобода! Я могу сесть! Ты слышишь — СЕСТЬ! Из-за твоих советов, из-за твоей уверенности, что мы всех умнее! Из-за твоего смеха тогда, за столом!
Он кричал, трясясь всем телом, а в трубке было слышно тяжелое, астматическое дыхание.
— Сережа… сыночек… что ты такое говоришь… я же…
— Молчи! — оборвал он ее. — Ты будешь делать то, что я скажу. Ты напишешь ей извинения. Красиво, на бумаге. Или ты хочешь, чтобы твой сын стал судимым? Хочешь рассказывать подругам, как я мотаю срок? Хочешь, чтобы у нас все отняли?
Больше из трубки не доносилось ни звука. Только это тяжелое, прерывистое дыхание. Сергей опустил руку с телефоном, не глядя, нажал на рычажок отключения. Он больше не слышал мать. А может, слышал впервые за всю жизнь.
Он медленно повернулся ко мне. Его лицо было серым, безжизненным. Вся спесь, вся самоуверенность, весь тот лоск успешного мужчины — испарились. Передо мной стоял сломленный, напуганный человек, загнанный в угол последствиями своих и чужих поступков.
Он кивнул. Один раз. Коротко и безвольно.
— Ладно, — прошептал он. — По рукам. Готовь свои бумаги.
Он больше не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в пространство за моей спиной, в свое теперь уже совершенно пустое будущее. И в его взгляде не было ненависти. Было лишь леденящее душу понимание. Понимание того, что ключи от клетки, в которую он сам себя загнал, теперь держала я.
Здание районного суда, серое и унылое, встретило нас моросящим осенним дождем. Капли стекали по грязным гранитным ступеням, по которым я поднималась, крепко сжимая папку с документами. Рядом со мной, как тень, шла Елена Аркадьевна. Отец ждал в машине на парковке — его присутствие внутри было бы излишним. Это был мой день. Мой финиш.
Мы прошли через рамку металлоискателя, поднялись на третий этаж. В длинном коридоре, пахнущем пылью и остывшим кофе, уже стояли они. Сергей, Марина и Галина Петровна. Они образовали отдельный, сжатый и безрадостный кластер.
Сергей выглядел постаревшим на десять лет. Темный костюм висел на нем мешком, плечи были ссутулены. Он не поднимал глаз, уставившись в линолеум пола. Марина стояла чуть поодаль, отвернувшись к окну, и напряженно теребила ремешок своей сумки. Ее поза кричала о желании раствориться, исчезнуть. А Галина Петровна…
Галина Петровна была неузнаваема. Вместо привычного макияжа и вызывающих украшений — бледное, опухшее лицо, плохо уложенные волосы. Она сжимала в руках объемную сумочку, прижимая ее к животу, как щит. Когда наш с Еленой Аркадьевной взгляд скользнул по ним, она резко отвернулась, но я успела заметить в ее глазах не ненависть, а животный, панический страх. Страх перед тем, что знала только она и ее сын — перед тюрьмой, разорением, крахом всех ее надежд.
Мы молча прошли мимо. Ни слова. Сегодня все должно было решиться на бумаге, заверенное печатями.
Кабинет судьи для утверждения мирового соглашения был маленьким и тесным. Судья, усталая женщина лет пятидесяти, бегло просматривала толстую папку, перекладывая документы.
— Мировое соглашение по вопросу раздела имущества и расторжения брака, — монотонно констатировала она. — Претензий друг к другу не имеете? Алиментами вопрос не урегулирован, так как детей нет. Исков о моральном вреде и иных финансовых претензий стороны друг к другу не заявляют и заявлять не намерены. Все верно?
— Верно, — четко сказала я.
— Верно, — глухо пробормотал Сергей, не глядя ни на кого.
Судья поставила несколько печатей, что-то заполнила в журнале. Звук штампов был громким и окончательным.
— Определение об утверждении мирового соглашения готово. Бракоразводный процесс считается завершенным. Свидетельства о расторжении брака получите в отделе ЗАГС. Свободны.
Все. Пять лет брака, два года лжи, месяц войны — уложились в десять минут казенной процедуры. Никаких слез, никаких сцен. Только сухой треск бумаги и скрип пера.
Мы вышли в коридор. Процессия двинулась к выходу. На лестничной площадке Галина Петровна, шатаясь, остановилась. Она с трудом вынула из своей сумки простой белый конверт и протянула его мне. Рука ее дрожала.
— Возьмите, — прошипела она, глядя куда-то мне в грудь. — Чтобы все… чтобы все было как договорились.
Я взяла конверт. Не стала его вскрывать, проверять текст извинений. В этом не было необходимости. Сам факт того, что она это написала и передала, был для нее страшнее любого суда. Я просто кивнула и положила конверт в свою папку.
Мы спустились в вестибюль. Сергей задержался у дверей, пропуская вперед мать и Марину, которая уже почти выбежала на улицу, словно из тюрьмы. Он обернулся и посмотрел на меня. В его взгляде уже не было паники или злости. Была какая-то пустота, усталое недоумение.
— Алина… — начал он хрипло. — Почему ты… почему раньше не сказала? Про бизнес отца. Про то, что все… не так.
Я смотрела на него, этого чужого, сломленного мужчину, и не чувствовала ни триумфа, ни жалости. Только легкую, щемящую грусть по тому, кем мы могли бы быть.
— Потому что для меня это никогда не было главным, Сергей, — тихо сказала я. — Главной была семья. Ты, наш дом, наше доверие. То, что вы с мамой так легко растоптали за один вечер. А все остальное, — я слегка приподняла папку с документами, — было просто активами. Которые, как выяснилось, нужно уметь защищать. Счастливо оставаться.
Я развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Я знала, что он стоит и смотрит мне в спину. Но это больше не имело значения.
На улице дождь почти прекратился. Из-за туч пробивалось слабое осеннее солнце. Отец, стоявший у машины, увидев меня, закурил, выпустил струйку дыма и бросил окурок в урну.
— Ну что, дочка? — спросил он, открывая передо мной пассажирскую дверь. — Закрыли гештальт?
Я села в машину, поставила папку на заднее сиденье и глубоко выдохнула. Словно выдохнула тот тяжелый, токсичный воздух, которым дышала все эти годы.
— Да, пап. Закрыли. Пора жить дальше.
Он завел мотор, и мы тронулись. Я опустила стекло, впустив в салон влажный, свежий воздух. Он пах дождем, опавшей листвой и свободой.
Через неделю я стояла у окна в своей — теперь уже точно своей — квартире. Вещи Сергея были вывезены. Следы присутствия Галины Петровны тщательно стерты. Квартира казалась пустой и чересчур тихой, но в этой тишине не было одиночества. Было пространство. Возможность.
На полу, вернувшись с лестничной клетки, стоял мой фикус. Он немного поморщился от перепада температуры, но новые зеленые листочки уже проклевывались на верхних ветках. Жизнь продолжалась.
Я взяла ключи от своей новой, недорогой, но выбранной лично мной машины. Не подарок, не часть «общего имущества». Мою. Я села за руль, включила зажигание. По радио заиграла какая-то забытая, радостная песня из юности. Я улыбнулась. Не потому что отомстила. Не потому что выиграла.
А потому что была свободна. Свободна от лжи, от игр, от необходимости быть удобной и соответствовать чужим ожиданиям. Впереди были дела на заводе, где мне предстояло по-настоящему разбираться в своем деле. Возможность обустроить квартиру так, как хочу я. Путешествия. Книги. Тишина. Шум. Жизнь.
Я тронулась с места и выехала со двора. В зеркале заднего вида мелькнуло серое здание, где я оставила часть своей старой жизни. Я не смотрела на него. Я смотрела вперед, на дорогу, уходящую вдаль, в новое, неизведанное, свое будущее. И впервые за долгое время мне не было страшно. Было интересно.