Пересолила

— Ты что, всю пачку туда высыпала?! — Виктор отшвырнул ложку. — Это же не борщ, а рассол какой-то!

Лариса замерла у плиты. Она попробовала сама, поморщилась. Ладно, чуть пересолила. Ну и что такого? Можно воды добавить, сметаны побольше положить.

— Вить, я сейчас исправлю…

— Не надо ничего исправлять! — он встал из-за стола, стул скрипнул по линолеуму. — Знаешь, сколько раз я молчал? Сколько раз жрал это твоё... творчество?

Слово "жрал" ударило сильнее, чем если бы он просто накричал. Лариса медленно поставила половник обратно, вытерла руки о передник. В груди стало горячо, но она сдержалась.

— Двадцать лет готовлю, ни разу не было претензий.

— Потому что я молчал! — Виктор прошёлся по кухне, размахивая руками. — Терпел! А теперь всё, хватит!

Она взглянула на него внимательно. Рубашка свежая, выглаженная. Одеколон — тот, что обычно по праздникам. А сегодня обычный вторник. Лариса вдруг поняла: борщ тут ни при чём.

— Ты куда-то собрался?

Виктор дёрнул плечом, отвернулся к окну.

— К Серёге. Посижу у него, пивка попью. От твоей стряпни отдохну.

В голосе звучало что-то ещё, кроме злости. Что-то вроде... оправдания? Лариса скрестила руки на груди, прислонилась к холодильнику.

— Странно как-то. Обычно ты заранее говоришь, если к другу собираешься. А тут вдруг решил. Из-за борща.

— А что, нельзя, что ли? Я теперь должен спрашивать разрешения?

Кастрюля на плите тихо булькала. Пар поднимался к вытяжке, окутывая кухню влажным теплом. Лариса смотрела на мужа и видела, как он избегает её взгляда.

— Нет, Вить, конечно можешь. — Лариса сняла передник, аккуратно повесила на крючок. — Только вот рубашка у тебя новая. Я её не покупала.

Тишина. Только часы на стене отсчитывали секунды. Тик-так. Тик-так.

— Премию дали, сам купил, — буркнул он, но в голосе появилась неуверенность.

Лариса кивнула. Медленно подошла к столу, села на его место, попробовала борщ. Да, солоноват. Но не настолько, чтобы устраивать скандал. Она вспомнила, как месяц назад он вернулся домой в час ночи. Сказал — задержался на работе. Потом стал часто "задерживаться". А две недели назад она нашла в кармане его куртки чек из кафе. На двоих.

— Знаешь, Витя, я вот сижу и думаю. — Она отодвинула тарелку. — Может, это я виновата? Двадцать лет кормлю тебя борщами, котлетами. Наверное, надоело уже.

— При чём тут это? — он метнулся к двери, схватил куртку с вешалки.

— А при том, что ты последний месяц домой как на каторгу приходишь. — Голос у Ларисы дрогнул, но она взяла себя в руки. — Телефон прячешь, в душ с ним идёшь. Думаешь, я слепая?

Виктор застыл, держа куртку в руках. Покраснел, побледнел. Потом резко развернулся.

— Ты меня контролируешь теперь, да? Слежку устроила?

— Не надо мне следить. — Лариса встала, подошла к плите, выключила газ под кастрюлей. — Когда человек меняется, это видно невооружённым глазом. Ты раньше шутил со мной, рассказывал про работу. А сейчас молчишь, злишься на ровном месте.

— Может, потому что дома делать нечего? — выпалил он. — Ты только и знаешь, что у плиты стоять! Поговорить не о чем!

Удар был точным. Лариса всегда гордилась тем, что создала уют, что дом — её крепость. Виктор знал, куда бить больнее всего.

— Ага, понятно. — Она отвернулась к окну. — Значит, я скучная стала. Неинтересная.

— Ларис, я не это хотел сказать…

— Нет-нет, ты всё правильно сказал. — В голосе появилась сталь. — Иди к Серёге. Или куда ты там собрался на самом деле.

Виктор дёрнул дверь, хлопнул ею так, что задребезжали стёкла в серванте. Лариса осталась одна на кухне, где всё ещё пахло борщом и разбитыми надеждами.

Лариса стояла у окна минут десять, глядя на пустой двор. Потом встрепенулась — нечего раскисать. Взяла тарелку Виктора, вылила недоеденный борщ в раковину. Вода смывала красные разводы, унося их в канализацию вместе с остатками семейного ужина.

Надо что-то делать. Руки сами потянулись к корзине с грязным бельём — стирка успокаивала. Лариса вытащила рубашку Виктора, ту самую, вчерашнюю, помятую. Автоматически проверила карманы — старая привычка ещё с тех времён, когда он забывал там чеки, мелочь, списки дел.

Пальцы нащупали что-то. Маленький листок бумаги, сложенный вчетверо. Лариса развернула его у окна, где света было больше.

«Солнышко моё, жду тебя в пятницу. Как обычно, в восемь. Не опаздывай. Твоя Ксюша».

Почерк аккуратный, девичий. С завитушками. В пятницу. Это… завтра. Лариса перечитала записку ещё раз, потом ещё. Буквы расплывались перед глазами.

В дверь позвонили. Один раз, потом ещё два — настойчиво. Лариса машинально сунула записку в карман халата, пошла открывать.

На пороге стояла Нина Петровна, соседка сверху. С пакетом молока в руках и озабоченным лицом.

— Лариска, ты чего такая бледная? Заболела? — она протиснулась в прихожую, не дожидаясь приглашения. — Я вот молочка взяла лишнего, думаю, может, тебе надо…

— Спасибо, Нин, не надо. — Лариса попыталась улыбнуться, но получилось криво.

Нина прищурилась, оценивающе посмотрела на соседку.

— Что-то случилось? С Витькой поругалась?

— Да нет, всё нормально.

— Ага, нормально. — Нина прошла на кухню, поставила пакет на стол. — Я его полчаса назад видела. Около торгового центра. С какой-то… — она осеклась, поняв, что сказала лишнее.

Лариса медленно прикрыла дверь, прошла следом на кухню.

— С кем видела?

— Да так, не знаю я её. — Нина засуетилась, стала разглядывать кастрюлю с борщом. — Молоденькая такая, худенькая. Волосы длинные. Смеялись о чём-то.

— Смеялись. — Лариса присела на стул. — Понятно.

— Ларис, может, это коллега? По работе? — Нина положила руку ей на плечо. — Не накручивай себя раньше времени.

— Коллега. — Лариса достала из кармана записку, молча протянула соседке.

Нина пробежала глазами по строчкам, присвистнула.

— Ну и козёл твой Витька. Совсем страх потерял.

— Двадцать лет вместе. — Голос у Ларисы был ровный, слишком ровный. — Двадцать лет я ему завтраки носила на работу, когда он забывал. Рубашки гладила. Носки его вонючие стирала.

— Все мужики одинаковые, — вздохнула Нина. — Мой тоже к соседке повадился было. Так я ему быстро мозги на место вставила.

Лариса покачала головой.

— А знаешь, что самое обидное? Из-за борща ушёл. Придрался, что пересолила. А сам небось к этой… Ксюше… на ужин побежал.

В дверь снова позвонили. Резко, нервно. Нина пошла открывать, вернулась с перекошенным лицом.

— Это твоя свекровь. Говорит, срочное дело.

Тамара Фёдоровна ввалилась в квартиру как ураган. Лицо красное, глаза бегают.

— Где мой сын? Что ты с ним сделала?

— Я? — Лариса медленно поднялась со стула. — Ничего я не делала, Тамара Фёдоровна.

— Врёшь! Он мне только что звонил, кричал, что из дома ушёл! Что ты его довела!

— Довела я его, — усмехнулась Лариса. — Борщом пересоленным.

— Не смей смеяться! — свекровь ударила кулаком по столу. — Ты всегда была никудышной хозяйкой! Витенька мой с голоду помирал, а ты только и знала, что соль сыпать!

Нина шагнула вперёд, заслоняя Ларису.

— Тамара Фёдоровна, может, вам лучше уйти? Пока я вас по-хорошему прошу.

— А ты-то тут при чём? — свекровь уперла руки в боки. — Это семейное дело!

— Семейное? — Лариса обошла Нину, встала лицом к лицу со свекровью. — Знаете, где сейчас ваш Витенька? С любовницей. Вот записочка, почитайте.

Она сунула листок в руки свекрови. Та прочитала, побледнела.

— Это… это какая-то ошибка…

— Никакой ошибки. — Голос у Ларисы стал жёстче. — Ваш сын нашёл себе другую. Помоложе, повеселее. А я — скучная, у плиты только стою.

Тамара Фёдоровна опустилась на стул, комкая записку в руках.

— Не может быть. Витя не такой. Он же… он всегда был правильным мальчиком.

— Мальчику вашему сорок три года, — сухо заметила Нина. — Пора бы повзрослеть.

Лариса молчала. Стояла у раковины, смотрела, как вода капает из крана. Кап. Кап. Кап. Нужно бы шайбу поменять. Виктор обещал ещё месяц назад, да всё некогда было.

Телефон завибрировал на столе. Все трое замерли. На экране высветилось: «Витя».

— Бери, — толкнула её Нина. — Послушай, что скажет.

Лариса взяла трубку, нажала на зелёную кнопку.

— Алло.

— Ларис, — голос Виктора звучал странно, виновато. — Ты… ты дома?

— Где же мне ещё быть? У плиты стою, как всегда.

— Слушай, мне надо вещи забрать. Я сейчас подъеду, только на минутку. Ты не против?

Лариса посмотрела на свекровь, которая смотрела на неё с мольбой в глазах. На Нину, которая сжала кулаки. На кастрюлю с борщом, который так никто и не доел.

— Приезжай. Поговорим.

Она положила трубку. Нина ахнула.

— Ты что, его простишь?! После такого?!

— Я ничего не сказала про прощение. — Лариса повернулась к плите, зажгла газ под чайником. — Просто поговорим.

Следующие двадцать минут тянулись как вечность. Тамара Фёдоровна всхлипывала в платочек. Нина ходила по кухне, бормоча проклятия в адрес всех мужчин. Лариса расставляла чашки на столе. Три чашки. Для себя, для свекрови, для Нины.

Для Виктора — не ставила.

Ключ повернулся в замке. Виктор вошёл в прихожую, остановился на пороге кухни. Увидел мать, побледнел.

— Мам? Ты чего тут?

— Витенька! — свекровь вскочила, бросилась к нему. — Сынок, что происходит? Скажи, что это неправда!

— Какая правда? — он осторожно обошёл мать, метнул взгляд на Ларису. — О чём ты?

Лариса достала записку из кармана, положила на стол.

— Вот об этой правде. Ксюша твоя пишет. Завтра в восемь ждёт.

Виктор схватил листок, пробежал глазами, сморщился.

— Это… ну… Ларис, дай объяснить…

— Объясняй. — Она налила себе чай, села за стол. — Мы слушаем.

Он переступил с ноги на ногу, покосился на мать.

— Мам, может, ты пойдёшь? Это между нами…

— Ни за что! — Тамара Фёдоровна уселась рядом с Ларисой. — Я хочу знать, как мой сын семью разрушает!

— Да никто ничего не разрушает! — Виктор провёл рукой по лицу. — Это просто… Ксюша — она с работы. Мы иногда встречаемся, поговорить, ну…

— Поговорить, — протянула Нина. — Ага, знаем мы эти разговоры.

— А ты вообще кто такая?! — вспылил Виктор. — Какое твоё дело?!

— Нина — моя подруга, — спокойно сказала Лариса. — И она останется. Так что давай без криков. Рассказывай. Сколько уже длится?

Виктор опустился на стул, уставился в пол.

— Три месяца.

— Три месяца. — Лариса отпила чай. Горячий обжёг язык, но она не поморщилась. — И что, она лучше меня готовит? Или просто моложе?

— Ларис, ты не понимаешь…

— Я всё понимаю. — Она поставила чашку на блюдце, посмотрела на него в упор. — Ты влюбился. Или думаешь, что влюбился. Она хохочет над твоими шутками, смотрит на тебя, как на героя. А я — скучная жена, которая только и делает, что борщи варит.

— Да при чём тут борщи?! — Виктор вскочил, заходил по кухне. — Ты просто… ты всегда такая правильная! Всё у тебя по расписанию, всё по плану! А с ней я чувствую себя… живым!

Тамара Фёдоровна всхлипнула громче. Нина хмыкнула.

— Живым. Красиво сказано. А двадцать лет что, мёртвым был?

— Нет, не то… — он запнулся, искал слова. — Просто всё стало… обыденным. Понимаете? Каждый день одно и то же.

Лариса встала, подошла к плите. Взяла кастрюлю с борщом, поднесла к раковине. Медленно, не торопясь, вылила всё содержимое в сток. Красная жидкость кружилась воронкой, исчезая в трубе.

— Вот и закончилась обыденность, — сказала она, ставя пустую кастрюлю на плиту. — Теперь будешь питаться у Ксюши. Надеюсь, она готовит лучше.

— Ты что делаешь?! — Виктор шагнул к ней.

— Освобождаю место. — Лариса открыла холодильник, достала контейнеры с едой. Котлеты, которые приготовила вчера. Салат. Пирог. Всё полетело в мусорное ведро. — Зачем хранить то, что никому не нужно?

— Лариса, остановись! — свекровь вскочила. — Ты с ума сошла?!

— Нет, Тамара Фёдоровна. Я просто протрезвела. — Она закрыла холодильник, повернулась к Виктору. — Знаешь, что самое смешное? Я сегодня весь день думала, что во мне не так. Что я сделала не так. Может, располнела? Или морщин прибавилось? Может, правда скучная стала?

— Ларис…

— Дай договорить. — Голос у неё задрожал, но она взяла себя в руки. — А потом поняла. Дело не во мне. Ты просто испугался. Испугался, что стареешь. Что жизнь проходит. И решил, что молоденькая любовница вернёт тебе молодость.

— Это не так!

— Так. — Лариса подошла к вешалке, сняла его куртку, протянула ему. — Иди. Иди к своей Ксюше. Чувствуй себя живым.

Виктор взял куртку, но не двинулся с места.

— А как же мы? Квартира, всё…

— Квартира моя. Оформлена на меня, помнишь? — Лариса открыла дверь. — Вещи я соберу, передам через мать.

Тамара Фёдоровна всхлипнула.

— Витенька, ну скажи ей что-нибудь! Попроси прощения!

Виктор стоял, мял куртку в руках. Открывал рот, закрывал. Потом вдруг выпрямился.

— Знаешь что? Может, ты и права. Может, мне действительно нужна другая жизнь.

— Вот и чудесно. — Лариса держала дверь. — Иди строй её. Только без меня.

Он прошёл мимо неё, остановился на пороге.

— Ты пожалеешь.

— Возможно. — Она посмотрела ему в глаза. — Но жалеть буду я. А не ты.

Дверь закрылась за ним. Лариса прислонилась к ней, закрыла глаза. Тишина.

Тамара Фёдоровна разрыдалась в голос. Нина обняла Ларису за плечи, крепко, по-настоящему.

— Ты молодец. Правильно сделала.

Лариса кивнула. Слёз не было. Внутри была пустота, но какая-то светлая. Как будто сняли тяжёлый мешок с плеч.

— Лариса, — свекровь вытерла глаза платком, — ты же не серьёзно? Ну поругались, бывает… Витя опомнится, вернётся…

— Не вернётся, Тамара Фёдоровна. И не надо. — Лариса прошла на кухню, начала убирать со стола чашки. — Знаете, я двадцать лет ждала, когда он заметит меня. Скажет спасибо за ужин. Обнимет просто так. А он молчал, терпел. Оказывается, я ему в тягость была.

— Да что ты говоришь! Он просто дурак, вот и всё! — Нина схватила телефон со стола. — Дай я ему сейчас позвоню, всё высказу!

— Не надо. — Лариса забрала у неё телефон, положила обратно. — Пусть живёт как хочет. А я… я тоже поживу для себя.

Свекровь поднялась, натянула пальто.

— Я пойду. Витю найду, поговорю с ним.

— Удачи. — Лариса проводила её до двери. — Только толку не будет. Он уже выбрал.

Когда за свекровью закрылась дверь, Нина присела на диван, похлопала по месту рядом.

— Садись. Поговорим.

— Не хочу говорить. — Лариса прошла в спальню, открыла шкаф. Рубашки Виктора висели ровными рядами. Она сняла их одну за другой, складывала в коробку. — Хочу делать.

— Что делать?

— Жить. — Лариса улыбнулась. Первый раз за этот вечер — по-настоящему. — Помнишь, я хотела на курсы флористики пойти? Витя сказал, ерунда всё это, трата денег.

— Помню. И что?

— Пойду. Завтра же запишусь. — Она достала из шкафа свой старый плащ, тот, что Виктор называл "тряпкой". — И этот плащ выброшу. Куплю себе нормальное пальто. Красное. Яркое.

Нина рассмеялась.

— Вот это дух! А я с тобой. Составлю компанию.

Прошла неделя. Лариса вернулась с первого занятия по флористике, руки пахли розами и эвкалиптом. В прихожей лежал пакет с вещами Виктора — свекровь приносила позавчера, молча оставила у двери.

Телефон зазвонил. На экране — Витя.

Лариса посмотрела на номер, усмехнулась. Сбросила вызов. Прошла на кухню, поставила чайник. Достала из пакета букет, который сама собрала на занятии. Белые хризантемы, зелень, немного сухоцветов.

Телефон снова зазвонил. Она взяла трубку.

— Алло.

— Ларис, это я. — Голос Виктора звучал устало. — Как ты?

— Отлично. Только что с курсов пришла.

— С каких курсов?

— Флористика. Учусь букеты составлять. — Она поставила свою работу в вазу, отошла, оценивающе посмотрела. — Красиво получилось.

Пауза.

— Слушай, а может, нам встретиться? Поговорить?

— О чём говорить, Витя? — Лариса налила чай, добавила мёд. — Ты свой выбор сделал. Я — свой.

— Я ошибся. — Голос сорвался. — Ксюша… она не такая, как я думал. Всё время денег просит, капризничает…

— Ну вот видишь. Зато молодая и весёлая.

— Ларис, дай шанс. Я вернусь, всё исправлю…

Она посмотрела на букет. На пустой крючок, где раньше висела куртка Виктора. На чистую кухню, где теперь пахло цветами, а не борщом.

— Знаешь, Вить, я тут подумала. Двадцать лет я пересаливала тебе борщ. — Она отпила чай, улыбнулась. — Но это ты первый нашёл повод уйти. Так что спасибо тебе. Освободил меня.

— Лариса…

— Не звони больше. Живи своей новой жизнью. А я — своей.

Она положила трубку, выключила телефон. Села у окна с чашкой чая. За окном зажигались фонари, город погружался в вечер.

Лариса вдохнула аромат хризантем и подумала: а ведь жизнь только начинается.