Позорный подарок от Ширвиндта, ревность к «тайной жене» и одиночество: Горькая изнанка жизни веселой Инны Ульяновой
Рука дрожала, когда она разворачивала блестящую обёртку шоколадки. Инна лежала в общежитии с температурой, а её возлюбленный Александр Ширвиндт уезжал на гастроли в Баку. «Немедленно поправляйся!» — написал он на прощание. Сладкое утешение от любимого. . . Но под фольгой обнаружилась записка чужим почерком: «Шура, я тебя люблю. Вечно твоя».
Он просто передарил ей подарок от другой женщины. Даже не проверил, что внутри.
Это был не просто разрыв — это было унижение, от которого она так и не оправилась. А впереди ждали десятилетия одиночества, придуманные мужья и финал в пустой квартире, где когда-то жила «элитная принцесса».
«Эти артисты прут у нас с балкона котлеты!»
Пока вся страна восстанавливалась после войны в коммуналках и бараках, маленькая Инна Ульянова смотрела на мир из окна персонального автомобиля. Отец — заместитель министра угольной промышленности СССР. Квартира в элитном доме. Прислуга, спецпайки с деликатесами, шофёр. Для неё это было нормой жизни, а не роскошью.
Но настоящее волшебство начиналось за порогом квартиры. Три подъезда их дома занял весь цвет «Мосфильма», вернувшийся из эвакуации. Юная Инна с подружками замирала во дворе, наблюдая, как мимо проплывает величественный Сергей Герасимов с ослепительной Инной Макаровой. Рядом жили Пырьев с Ладыниной, Переверзев, красавец Консовский из «Золушки». . .
Девочка грезила сценой, а бабушка ворчала, глядя на звёздных соседей с подозрением: «Ей-Богу, эти артисты прут у нас с балкона котлеты!»
Инна смотрела на себя в зеркало — «маленький худенький сусликом с двумя крысиными косичками» — и всё равно обещала себе: «Стану артисткой!» Соседство с легендами пробудило в ней дух соперничества. Но родители готовили для дочери совсем другую судьбу.
Басня Крылова сквозь смех
«Посмотри на дочь, её же не примут! А вот в горный институт без экзаменов — пожалуйста!» — успокаивал отец жену. Для гуманитария до мозга костей перспектива учёбы среди буровых установок была настолько пугающей, что Инна с утроенной энергией бросилась учить стихи и басни.
В Театральном училище имени Щукина комиссия с трудом сдерживала смех. Серьёзная девушка читала декадентские стихи Ходасевича про «грошовый дом свиданий» и «сомнительных дев». А на басне Крылова она вообще начала заливаться хохотом прямо во время исполнения — на каждой строчке.
Её зачислили, но с испытательным сроком. Если за полгода не раскроет талант — вон. И тут случилось то, что едва не привело к трагедии.
Один из старшекурсников заговорщически шепнул: «Эй, малышка. . . Только не говори больше «я з Москвы», а то выгонят!» Для мнительной абитуриентки это прозвучало как приговор. Она примчалась домой, заперлась в ванной и всерьёз обдумывала роковое решение. Может, из окна?. .
Но её, истинную артистку, остановила не мысль о смерти, а об эстетике. «А вдруг мимо пройдёт Сергей Михалков?» Поэт знал её лично и однажды уже хохотал над тем, как она звала собаку фамилией режиссёра Чухрая. Инна представила, как будет некрасиво валяться на асфальте перед знаменитым соседом. . . Нарыдавшись, выбросила глупые мысли из головы.
Диковинные орешки для голодных студентов
Курс подобрался звёздный: Василий Лановой, Александр Ширвиндт, Михаил Державин. Но тогда они были просто нищими студентами с поющими от голода желудками. А Инна — «элитной принцессой» с роскошной квартирой.
Парни приходили к ней и млели от гостеприимства. На столе появлялись невиданные деликатесы: диковинные орешки, заграничные конфеты, всё, что было доступно лишь избранным. Инна щедро делилась, была душой компании. Поначалу однокурсники видели в ней просто доброго друга. Сама она с иронией называла себя «цыпленком-заморышем».
Но к третьему курсу «гадкий утёнок» расцвёл. И вчерашние приятели вдруг обнаружили рядом привлекательную девушку. Особенно один из них — признанный красавец курса Александр Ширвиндт.
«Барбос, а я тебе подложил свинью!»
Их история началась с хулиганства. Однажды Александр подмигнул ей и бросил: «Барбос, а я тебе подложил свинью!» Инна, строчившая конспект по истории КПСС, не поняла. Но потом сунула руку в карман жакета — там лежала шоколадная свинка. Такая милая выходка растопила её сердце.
Это были целомудренные, возвышенные отношения. «Развратом и не пахло, мы были книжными романтиками», — признавалась она позже. Они гуляли по набережным, грелись в кафе-мороженых, робко целовались в подъездах. Ширвиндт завалил её стихами, цветами, трогательными письмами.
Счастливая Инна сияла. Однокурсники шептались: дело идёт к свадьбе. Она строила воздушные замки, в деталях представляя семейную жизнь. . .
Не зная, что в этой пьесе ей отведена роль наивной зрительницы, а финал уже переписан.
Корова, а не невеста
Пока Инна летала на крыльях любви, Александр вёл искусную двойную игру. В дачном посёлке НИЛ («Наука, искусство, литература») он заприметил юную Наталью Белоусову, внучку главного архитектора Москвы. Но, как позже шутил сам Ширвиндт, его сердце покорила не столько девушка, сколько. . . корова. «Я влюбился в корову и попутно в будущую жену», — признавался он, вспоминая свежее молоко, которое обожал.
В Москве он кружил голову доверчивой Инне, за городом — наслаждался вниманием Натальи. До Ульяновой долетали тревожные шёпотки о «какой-то Наташе», но влюблённая женщина — худший детектив. Она предпочитала верить сияющим глазам кавалера, а не «злым языкам».
Развязка наступила внезапно. И удар был нанесён самым безобидным предметом — шоколадкой.
«Шура, я тебя люблю. Вечно твоя»
Курс отправлялся на гастроли в Баку, а Инну свалила простуда. Ширвиндт заглянул к больной перед отъездом и вручил шоколадку: «Немедленно поправляйся!»
Оставшись одна, растроганная девушка развернула фольгу. Под обёрткой лежала записка чужим почерком: «Шура, я тебя люблю. Вечно твоя».
Мир рухнул в секунду. Он просто передарил ей подарок от Натальи, даже не проверив содержимое. Это было унижение похлеще измены. «Естественно, я с ним порвала», — говорила актриса.
В ней проснулась «четверть польской крови». Никаких истерик. Ледяное презрение. Она репетировала перед зеркалом сцену из «Марии Стюарт», заламывая руки: «Их низости не могут нас унизить». Проходила мимо бывшего возлюбленного с гордо поднятой головой, играя, возможно, лучшую драматическую роль в жизни.
Гордость не позволила показать боль. Но желание доказать «предателю», кого он потерял, толкнуло в новые отношения.
Клин клином и прощение
Едва высохли слёзы, как внимание переключилось на Михаила Державина. Всё началось просто: Миша попросил конспект, а Инна вдруг разглядела в нём красавца «медальной чеканки». Закрутился бурный роман — с поцелуями и объятиями, чтобы стереть из памяти образ вероломного Шуры.
А Ширвиндт женился на Наталье. Точка.
Удивительно, но гордая полячка нашла силы простить и сохранить творческий союз. Впереди были показы в театры, и бывшие возлюбленные подготовили номер — отрывок из «Скупого» Мольера.
Это был реванш Ульяновой. Александр изображал скверного старикашку в нелепых бумажных паклях, а Инна, блестяще знавшая французский, фонтанировала энергией и талантом. Её готовы были оторвать с руками в любом театре, а ему говорили: «Спасибо, уходите».
Их дороги разошлись. Он обрёл семейную гавань, она — служение искусству. Москва стала тесной для амбиций и воспоминаний. Она уехала в Ленинград, где никто не знал о её любовном поражении.
«Весь Невский лежал у моих ног!»
Северная столица приняла её с распростёртыми объятиями. В Театре комедии под руководством Николая Акимова она мгновенно стала примой. Режиссёр боготворил свою звезду — ей даже не требовалось произносить текст, чтобы рассмешить зал. «Весь Невский лежал у моих ног!» — с гордостью вспоминала она.
Быт соответствовал статусу. Пока артисты ютились в коммуналках, Инна жила в фешенебельной гостинице. Вокруг такой яркой женщины роились слухи о бурных романах с завидными женихами — комиком Сергеем Филипповым, известными писателями. Шептались, что она возила Филиппова знакомить с родителями, но отец не благословил.
Правда была прозаичнее. «Великая фантазёрка» сама создавала эти легенды. Мастерски мистифицировала личную жизнь, придумывая несуществующих мужей и кавалеров, чтобы поддерживать имидж роковой женщины. . . и скрывать одиночество. Никакого романа с Филипповым не было — лишь спектакль, разыгранный не на сцене, а в жизни.
Но блеск Невского не заменил воздуха родного города. Она вернулась в Москву, не подозревая, что меняет королевский трон на приставной стул в массовке.
«Инезилья» на задворках репертуара
В Театре на Таганке её наградили экзотическим прозвищем «Инезилья». Коллеги приняли тепло, а вот с главным режиссёром Юрием Любимовым отношения не задались. То, что восхищало Акимова — острый ум, независимость, — Любимова раздражало. Ему нужны были послушные инструменты, не «актёры с характером».
Блистательная комедиантка, у которой вчера «Невский лежал у ног», оказалась задвинута на задворки. Годами выходила в массовке, в крошечных эпизодах. Чувствовала себя непризнанным талантом, чей потенциал расходуется впустую.
Но «Инезилья» не унывала. Если не давали блистать в софитах, она устраивала театр дома. Квартира превратилась в богемный салон. Гремели вечеринки, собирался цвет творческой молодёжи. Здесь она была настоящей Королевой — остроумной, яркой, неотразимой.
Так компенсировала профессиональную неудовлетворённость, скрывая обиду за маской праздника. Но требовалось что-то ещё. Она попыталась создать семейный очаг, стать «как все». . . И этот сценарий оказался написан с фатальными ошибками.
Танец с Вертинской и выставленный за дверь
Брак с актёром Борисом Голдаевым был отчаянной попыткой заземлить парящую натуру. Он был известен по роли Левина в «Анне Карениной». Молодые поселились в элитных апартаментах Ульяновых, но семейная идиллия разбилась о скалы ревности.
Роковой искрой стала вечеринка, где Борис слишком страстно танцевал с ослепительной Анастасией Вертинской. Инна, которая никогда не терпела конкуренции, устроила грандиозный скандал. Развязка была стремительной: она просто выставила мужа за дверь.
Остыв, «волк-одиночка» пыталась вернуть супруга, даже сулила отдельную квартиру от отца. Но Голдаев был непреклонен. Его вердикт звучал как диагноз: она неприспособлена к быту, кроме актёрства «ничего другого в упор не видела». Слишком любила себя и профессию, чтобы раствориться в другом человеке.
Обжёгшись на браке с реальным мужчиной, она решила: отныне объектом чувств будут только далёкие звёзды — недосягаемые, прекрасные, безопасные.
Французский лётчик: миф или реальность?
История с Жан-Пьером Константином Фельдзером стала её любимой сказкой, красивой ширмой для прикрытия пустоты. Герой эскадрильи «Нормандия — Неман», человек из недосягаемого мира. . . Их встреча в Москве была, по её словам, как вспышка молнии. Галантный француз называл её «Иннý» и восхищался русскими блюдами.
Но браку не суждено было случиться. Отец — замминистра, союз с иностранцем мог стоить ему карьеры и свободы. Сложности с выездом, риск подставить семью. . . Годами они жили от письма к письму.
Впрочем, злые языки шептались: «романтичная мечтательница» и тут осталась верна себе. Друзья говорили, что «автор собственной легенды» могла сильно приукрасить историю или даже выдумать, чтобы скрыть одиночество. Никто из близких не видел таинственного Константина, а доказательства исчезли драматично. Узнав в 90-х о смерти героя, муза лётчика сожгла огромную стопку писем — единственное свидетельство их связи.
Любовь осталась пеплом на бумаге. В реальной жизни приходилось довольствоваться крошечными эпизодами, годами ожидая шанса, который оправдал бы все жертвы.
«В любви я Эйнштейн!»
Судьба посмеялась, подарив известность через образ подвыпившей истерички. Долго кинокарьера напоминала бег на месте: массовка, крошечные эпизоды — «семечки», как она сама их называла. Зрители видели лицо, но не запоминали имени.
Всё изменилось в 1973-м, когда вышли «Семнадцать мгновений весны». Ей достался крошечный эпизод — роль «Дамы с лисой» в кафе. Но как она его сыграла! Эксцентричная дама под шафе, пристающая к посетителям, врезалась в память миллионам. Фраза «В любви я Эйнштейн!» стала крылатой и ушла в народ.
«Королеву эпизода» наконец-то начали узнавать на улицах. Но у медали была обратная сторона. Режиссёры, словно сговорившись, предлагали однотипные роли взбалмошных, странных женщин. Образ дамы с лисой начал раздражать — словно стал потолком возможностей. Ей хотелось большего, чем смешить в коротких сценах.
Это был лишь проблеск славы. Настоящий взрыв, который оглушит успехом, ждал впереди — за дверями коммунальной квартиры.
Ночной звонок режиссёру
Она буквально выгрызла эту роль, чувствуя: это последний шанс. К 48 годам Инна Ульянова подошла с багажом эпизодов и статусом «королевы второго плана», но душа требовала масштаба. Когда Михаил Козаков взялся за «Покровские ворота», на роль Маргариты Павловны Хоботовой худсовет сватал суперзвезду Наталью Гундареву. Против такой артиллерии шансов не было.
Но Инна пошла ва-банк. Как вспоминали коллеги, возможно, позволила себе бокал для решимости, чтобы преодолеть стеснение, и набралась смелости позвонить режиссёру чуть ли не среди ночи. Её монолог был страстным: она требовала дать пробу, уверяла, что никто не сыграет властную, но несчастную женщину лучше. Козаков, уставший от давления начальства, рискнул.
Это было стопроцентное попадание. После выхода фильма страна заболела «Покровскими воротами». Реплики Маргариты Павловны растащили на цитаты, образ стал нарицательным. Ульянова была так благодарна, что подарила Козакову медаль «За спасение утопающих» — намекая, что он вытащил её из пучины безвестности.
Триумф был оглушительным. Но маска властной тётки так прочно приросла, что режиссёры перестали видеть за ней что-то другое. Эта роль стала вершиной. . . и проклятием, заковав разностороннюю актрису в броню одного образа навсегда.
Золотая клетка Маргариты Павловны
После грандиозного успеха телефон должен был раскалиться от предложений. Она ждала, что режиссёры разглядят драматическую героиню, а не только эксцентричную тётку. Но реальность 80-х и 90-х была сурова: телефон молчал, а если звонил — предлагали всё те же «огрызки», крошечные эпизоды.
Маргарита Павловна Хоботова стала золотой клеткой. Зрители обожали образ, и актриса начала использовать его как валюту. Чтобы заработать, колесила по стране с творческими встречами. На сцене снова и снова надевала маску грозной фурии, цитировала коронные фразочки, купалась в овациях.
Это приносило деньги и ощущение востребованности. Но в глубине души «всесоюзная знаменитость» тосковала о другом масштабе. Мечтала играть королев, а вынуждена была развлекать публику образом коммунальной скандалистки.
Когда искусство отвернулось, на помощь пришла коммерция, предложив сделку: деньги в обмен на элитарный статус.
«Лицо чистящего порошка»
В лихие девяностые гордость пришлось спрятать в карман вместе с солидным гонораром. Инна Ульянова стала лицом чистящего средства «Комет». Говорили, что кастинг проходил чуть ли не в Лондоне, и она обошла сотни конкуренток благодаря напору.
Но на родине это восприняли неоднозначно. В богемных кругах шептались: «Какой низкий жанр! Актриса такого уровня — и драит раковины на всю страну?» За спиной хихикали, называя «лицом чистящего порошка».
Прагматичная актриса не обращала внимания на снобизм голодных коллег. Это был честный заработок, который позволял жить достойно. Реклама подарила финансовую независимость. Пока другие считали копейки, она могла позволить себе привычный комфорт.
Но за сытую жизнь пришлось заплатить: ярлык героини рекламных роликов приклеился намертво. Многие режиссёры окончательно перестали воспринимать её как серьёзную актрису.
Финансовая стабильность спасла от голода, но не могла защитить от ударов, которые судьба готовила самым близким людям.
Один на один с бедой
Уход отца выбил почву из-под ног. Иван Александрович был каменной стеной, защищавшей от житейских бурь. Пока он был жив, она могла оставаться в душе девочкой. Но его смерть заставила резко повзрослеть. И самое страшное — она осталась единственной опорой для мамы, которая стремительно теряла связь с реальностью.
Возрастные изменения психики прогрессировали пугающе. Некогда сильная женщина угасала на глазах: не узнавала дочь, называя чужими именами, терялась в родном доме. Жизнь превратилась в жизнь на пороховой бочке: Инна с ужасом ждала, когда мама забудет выключить газ или откроет дверь незнакомцам.
Она разрывалась. Нужно работать, чтобы содержать огромную квартиру и оплачивать лечение, но оставлять маму одну становилось смертельно опасно. Измотанная бессонными ночами и постоянным страхом, заботливая дочь приняла самое трудное решение. Понимая, что не справляется, она доверила уход специалистам, определив маму в хороший пансионат.
Приняв тяжёлое решение, осиротевшая женщина осталась в звенящей тишине огромной квартиры, где её начали посещать демоны собственного одиночества.
«Она просто избавилась от обузы»
Людская молва беспощадна. За спиной Инны поползли липкие слухи. Злые языки обвиняли в эгоизме, шептались, что просто избавилась от обузы, чтобы жить в удовольствие. Приходилось выслушивать упрёки, глотая обиду. Никто не видел, как она разрывалась между работой и уходом за больным человеком.
Она осталась одна в огромной четырёхкомнатной квартире, которая когда-то была наполнена голосами и смехом. Тишина стала оглушительной. Актриса, с иронией называвшая себя «волком-одиночкой», вдруг ощутила всю тяжесть статуса. Она оказалась заперта в четырёх стенах наедине с чувством вины и тоской.
Кино и театра в жизни почти не осталось, любимого человека рядом не было, а теперь исчезла и последняя живая душа, о которой нужно было заботиться.
Чтобы заглушить назойливый голос совести и невыносимую тишину пустых комнат, она потянулась к единственному доступному «лекарству».
Пальто на голое тело
Пропасть разверзлась незаметно: сначала бокал для настроения, потом — бутылка для забвения. Оказавшись в вакууме одиночества, Инна Ивановна пыталась заполнить пугающую пустоту. Если раньше могла выпить на банкете, теперь это превратилось в мрачный ритуал. Настоящие запои в одиночестве стали новой реальностью, где она пыталась утопить невостребованность и тоску.
Деградация шла пугающе стремительно. Актриса, всю жизнь славившаяся безупречным стилем, перестала следить за собой. Окружающие с ужасом наблюдали, как элегантная дама опускалась на дно. Однажды консьержка увидела её идущей в магазин в пальто, надетом, судя по всему, на голое тело.
Это не было эпатажем — крайняя степень дезориентации и отчаяния человека, потерявшего связь с реальностью. Она тратила последние средства на пагубную привычку и апельсины, забывая о нормальной еде.
Стыдясь состояния, начала возводить стену между собой и миром. Чтобы никто не видел разбитого лица после падений или грязных волос, она отрезала себя от друзей и коллег.
Некогда блестящая прима стала пугать прохожих своим видом, заставляя знакомых стыдливо отводить глаза.
«У меня всё отлично!»
Стыд стал швейцаром её дома, не впуская никого, кто помнил её молодой и блистательной. Инна Ивановна, некогда душа компании, превратилась в затворницу. Она сознательно обрубила связи с теми, кто знал её в лучшие годы. Даже Александр Ширвиндт с горечью признавал: она стала его избегать. Ей было невыносимо стыдно появляться перед успешными коллегами в том виде, до которого себя довела.
Но телефон ещё звонил, и для этих редких разговоров у «мифотворицы» всегда была наготове маска. Забытая знаменитость не могла признаться в крахе. В трубку она бодрым голосом рассказывала небылицы о бурной жизни. «Сочинительница» с упоением выдумывала несуществующих мужей, жалуясь подругам, что у очередного супруга «руки не оттуда растут», лишь бы создать иллюзию нормального быта. Уверяла, что «всё отлично», пока на самом деле сидела в пустой квартире, отрезав себя от мира.
Ложь стала защитной реакцией, способом сохранить остатки достоинства. Но чем красочнее были рассказы по телефону, тем уже становился круг общения. Рядом не осталось никого, кто мог бы реально помочь.
Однажды дверь её крепости взломали не друзья, а люди в белых халатах.
Клиника Кащенко и бананы
Той ночью грань между реальностью и бредом стёрлась. События имеют две полярные трактовки. По версии соседей, из квартиры доносились крики: напуганная женщина уверяла, что у неё дома посторонние, хотя помещение было пусто. Испуганные жильцы вызвали бригаду, и народную артистку увезли в Клинику психиатрии имени Алексеева, известную как Кащенко.
Однако сама пациентка рассказывала другую, почти детективную историю. Инна Ивановна настаивала, что стала жертвой циничного заговора. Утверждала: к ней пришла знакомая с бутылкой и требованием переписать квартиру. После нескольких рюмок почувствовала, что теряет сознание, и в этот момент появились люди, которые скрутили её в простыню и выволокли из дома. Была уверена, что это «чёрные риелторы», пытавшиеся завладеть элитной недвижимостью.
В клинике её навестил продюсер Вадим Комиссаров. Сцена была душераздирающей: он привёз бананы, а великая актриса, сидя на казённой койке в ужасном состоянии, ела их и плакала от бессилия и унижения.
Проведя месяц в клинике, она вышла посвежевшей и полной надежд. Строила планы на съёмки, уверяла, что «многое поняла» и начинает новую жизнь без пагубной привычки.
Но вокруг уже разворачивалась битва за то, что оставалось от её материального мира.
Стервятники над элитной квартирой
Квартира в центре Москвы, некогда символ успеха министерской семьи, превратилась в проклятие, притягивающее стервятников ещё до того, как хозяйка покинула мир. Вокруг слабеющей Инны Ульяновой развернулась настоящая драма. На горизонте возникла внучатая племянница, о существовании которой, по словам соседей, раньше не подозревали. Родственные чувства вспыхнули именно тогда, когда вопрос недвижимости встал остро.
Однако актриса, всегда ценившая преданность, сделала выбор не в пользу крови, а в пользу заботы. Самым близким человеком считала помощницу Марину Мамотюк, которая годами ухаживала за ней, оплачивала санатории, была рядом. Боясь родственников и навязчивых «доброжелателей», которые приходили с бутылкой и требованием «перепиши хату», Инна Ивановна решилась на отчаянный шаг. Переписала дорогую недвижимость на помощницу, пытаясь хоть так защититься.
Но покоя не было. Скандалы, угрозы судов, бесконечные разборки вокруг квадратных метров отравляли последние дни. Актриса чувствовала себя загнанной в угол в собственном доме, превратившись из хозяйки положения в жертву обстоятельств, запутавшуюся в людской алчности.
Устав от бесконечных сражений и горьких воспоминаний, она просто перестала бороться за саму жизнь.
Финал без зрителей и оваций
Последние дни стали самым страшным актом жизненной драмы. Она окончательно отказалась от нормальной жизни и еды. Как вспоминали очевидцы, в скудном рационе остались пожалуй только апельсины и то «лекарство от тоски», которое медленно, но верно губило. Измождённая душа заперлась в четырёх стенах, отвергая помощь и общение, словно желая исчезнуть ещё до физического ухода.
Тревогу забили соседи, когда поняли, что актриса подозрительно долго не открывает дверь. Когда её, уже в критическом состоянии, увезли в больницу, время было безнадёжно упущено. Врачи пытались сделать всё возможное, но ресурс организма был исчерпан.
9 июня 2005 года сердце народной любимицы остановилось. Тяжёлое заболевание печени — цирроз — прервало жизненный путь женщины, которая так отчаянно хотела быть счастливой.
Лишь после того, как занавес упал окончательно, на авансцене собрались те, кто годами предпочитал не замечать её тихой и страшной драмы.
«Это было совершенно неузнаваемое»
14 июня 2005 года в Театре на Таганке собрались проводить легенду в последний путь. Многие не могли скрыть оторопи: болезнь и одиночество изменили актрису до неузнаваемости. Александр Ширвиндт, увидев подругу юности, с нескрываемой горечью признался: «Это было совершенно что-то неузнаваемое, это ничего общего не было с Инной».
Он, как никто другой, понимал скрытый трагизм её пути, заметив однажды, что после счастливого студенчества «судьба у неё ломалась и так, и сяк».
Она была настоящей женщиной-праздником, которая щедро дарила смех и радость миллионам зрителей, но так и не сумела сохранить этот свет для себя. Её фразы цитировала вся страна, пока сама она тонула в звенящей тишине пустой квартиры.
Так завершился путь девочки, которую однокурсники называли «элитной принцессой», но которая осталась в истории как великая королева эпизода, сумевшая даже самые маленькие роли превратить в большие шедевры.
А началось всё с шоколадки. С передаренного подарка от красавца Ширвиндта, с записки чужим почерком: «Шура, я тебя люблю». С того унижения, от которого она так и не оправилась, построив вокруг себя стену из выдуманных мужей, алкоголя и гордого одиночества.