Они не пускали меня в дом. В прямом смысле. Когда я впервые приехала к Андрею, его старшая дочь Катя, пятнадцатилетняя бунтарка с острым взглядом, "случайно" забыла сообщить младшим, что я приду. Мне пришлось стоять на лестничной площадке и десять минут уговаривать через дверь одиннадцатилетнего Сережу, что я не маньяк, а та самая "Настя, с которой папа ходит в кино". Младшенький, семилетний Тимофей, просто ревел в коридоре. Я тогда собрала всю волю в кулак, чтобы не развернуться и не уехать. Назад, в свою тихую, одинокую квартиру, где на меня не смотрели враждебно три пары чужих глаз.
Война на три фронта
Андрей был вдовцом. Мы познакомились на курсах испанского, и это было как луч света. Он – умный, добрый, с грустинкой в глазах. Я понимала, что вступаю в отношения не только с ним, но и с его маленьким, раненым миром. Но теория и практика, как выяснилось, – разные вещи.
Мои попытки наладить контакт разбивались о стену. Катя вела себя как агент спецслужб: холодная вежливость, односложные ответы, взгляд, оценивающий мою стрижку, сумку, маникюр. "У нашей мамы волосы были длиннее", – как-то обронила она. Сережа, мальчик-тихоня, просто физически растворялся в пространстве при моем появлении. А Тимофей… Он был самым откровенным. Однажды, когда я попыталась помочь ему собрать рюкзак в школу, он закричал: "Ты не мама! Не трогай мои вещи!"
Андрей разрывался между нами, пытался мирить, но я видела: он ждал чуда. Ждал, что мы как-нибудь сами "срастёмся". Но чуда не происходило. Я была чужим человеком, который пришел на место их мамы. И это было самое страшное обвинение, которое, конечно же, не произносилось вслух, но было понятно и без слов.
Командировка как точка невозврата
И однажды случилось то, чего я боялась больше всего: у Андрея "нарисовалась" срочная двухнедельная командировка. "Настенька, ты же справишься?" – спросил он, и в его глазах читалась мольба и неуверенность одновременно. Я хотела крикнуть: "Нет! Они меня съедят!" Но кивнула.
Первый вечер после его отъезда напоминал тихое апокалиптическое кино. Мы ужинали в гробовой тишине. Я чувствовала себя нелепой актрисой, играющей роль "взрослой мамы".
И тут меня осенило. Я пыталась занять место, которое не было вакантным. Место «мамы», «взрослой», «хозяйки». А нужно было просто быть собой. Но для этого нужно было увидеть в них не "детей мужа", а отдельных личностей.
Перемирие с бунтаркой
С Катей я начала с капитуляции. На следующее утро я сказала: "Кать, честно, я не знаю, как правильно себя вести. Не знаю, что ты любишь на завтрак, какую музыку слушаешь, когда делаешь уроки. Просто скажи мне об этом". Она удивленно посмотрела на меня. А потом выдала: "Я ем только овсянку без всего. И слушаю вообще всё, кроме русского шансона, который включает папа". Это был первый диалог без ругани и пафоса.
Через пару дней я "случайно" оставила на столе свою старую книгу Сэлинджера. Катя ее утащила. А вечером спросила: "А у тебя есть еще что-то такое?" Мы стали говорить о книгах. Оказалось, мы обожаем одних и тех же авторов. Я не лезла с советами, просто делилась. И стена дала трещину.
Тихое доверие Сережи
С Сережей все решил кот. Вернее, его отсутствие. Их огромный пушистый кот Васька сбежал. Андрей обычно решал такие проблемы. Паники было на тонну. Катя звонила подругам, Тимофей ревел. А Сережа сидел, пригорюнившись, на кухне. Он обожал этого кота.
"Сереж, пошли искать", – сказала я. Мы обошли весь двор, звали, стучали миской. Безрезультатно. Я села с ним на лавочку и сказала: "Знаешь, у меня в детстве тоже сбежал кот. Я тогда думала, мир рухнул". Он посмотрел на меня не как на врага, а как на союзника по горю. "И нашелся?" – спросил он. "Через три дня, голодный, под балконом". Мы молча сидели, и это молчание было уже общим, а не враждебным.
Васька, кстати, вернулся сам ночью. Но что-то после этих поисков изменилось. Сережа перестал исчезать. Однажды даже спросил, помочь ли мне донести пакеты из магазина.
Искренность Тимофея
С Тимофеем прорвало неожиданно. Он пришел из школы в слезах: поссорился с лучшим другом. Я не стала его утешать пафосными фразами. Вместо этого, готовя ужин, рассказала историю, как в его возрасте я так разругалась со своей подругой, что мы неделю на переменах строили друг другу рожи. "А потом?" – всхлипнул он. "А потом я не выдержала, подошла и дала ей половинку моего бутера. А она мне – свою шоколадку. Мы все выяснили и помирились".
"А у тебя есть сейчас эта подруга?" – спросил он, уже заинтересованно.
"Конечно, – улыбнулась я. – Она живет в другом городе, но мы всегда созваниваемся".
Тимофей задумался. На следующий день он гордо сообщил, что помирился. А вечером, забираясь на диван, неловко пристроился ко мне поближе, как когда-то, наверное, пристраивался к маме. Мое сердце замерло. Я не обняла его, дала ему самому решить. Он просто сидел так, прижавшись боком, и смотрел мультики. Это была его инициатива. Его выбор.
Не идеальная семья, но – своя
Когда вернулся Андрей, он замер на пороге. На кухне пахло его любимыми сырниками (рецепт выдали дети). Катя спорила со мной о финале сериала, Сережа помогал накрывать на стол, а Тимофей, увидев отца, крикнул: "Папа, а Настя тоже ссорилась с подружкой, когда была маленькой!"
Мы не стали идеальной семьей в две недели. Катя все так же могла огрызнуться, Сережа – замкнуться, Тимофей – закатить истерику. Но теперь это были уже наши трудности. Я перестала быть чужой, которая пытается встроиться в их жизнь. Я просто стала тем человеком, который готов их слушать, который не претендует на святое место их мамы, но который всегда тут – чтобы помочь с проектом, обсудить книгу, выслушать про кота или дать рецепт примирения с другом.
А у вас был опыт, когда нужно было завоевывать доверие не мужа или жены, а их детей? Как вы находили к ним подход? Поделитесь своими историями в комментариях — поддержим друг друга! И если вам интересны такие истории про непростые, но теплые семейные узлы — подписывайтесь на канал.