Марк сидел в своем кресле, и знакомый аромат лаванды из диффузора, который раньше казался ему успокаивающим, теперь резал ноздри, вызывая тошноту. Он впивался пальцами в мягкую ткань подлокотников, чувствуя, как дрожь — мелкая, неконтролируемая — идет изнутри, будто его сердцевину раскачивают на морозе.
Антон, их куратор, их спаситель, сидел напротив. Свет от торшера мягко выделял его волевой подбородок и идеально уложенные седые виски. Он выглядел как живая реклама душевного здоровья.
— Марк, в прошлый раз мы остановились на вашем страхе быть уязвимым, — начал Антон, его бархатный голос обволакивал комнату. — Вы сказали, что это чувство парализует вас в моменты, когда Катя больше всего нуждается в контакте.
Катя, сидевшая рядом, чуть кивнула. Её взгляд скользнул по лицу Марка и тут же убежал в окно. Она была здесь, но уже где-то очень далеко. Эта отстраненность была ему теперь понятна как никогда.
— Да, — выдавил Марк. Голос звучал чужим, натянутым, как струна перед обрывом. — Парализует. Но сегодня я хочу поговорить о другом страхе. О более конкретном.
Он сделал паузу, ловя в себе смелость, которой не чувствовал. Внутри все было оголенным нервом.
— О страхе, что те, кому ты платишь за помощь, на самом деле… роют тебе могилу. И делают это твоими же руками.
В кабинете повисло молчание. Не рабочее, а тяжелое, звенящее.
— Марк, что ты несешь? — Катя повернулась к нему, ее брови сошлись в резкой, искренней складке недоумения. Но в глубине глаз, в том самом месте, куда он когда-то умел смотреть, мелькнула тень. Быстрая, как тень птицы. Паника.
Антон не моргнул. Он лишь слегка наклонил голову, принимая позу заинтересованного исследователя.
— Это очень сильная метафора, Марк. Давайте разберем ее. Что вы имеете в виду?
Марк почувствовал, как смесь ярости и унижения поднимается по горлу кислым комом. Он все еще играет. Все еще ведет сеанс.
— Я имею в виду вино-бар «Борго», — выпалил он, глядя прямо в холодные, оценивающие глаза психолога. — Вторник. Около восьми. Угловой столик у окна. Моя жена. Вы. Бокал совиньон блан у нее, темное пиво у вас. Ваше колено под столом касалось ее колена. Двадцать семь минут.
Цифра вырвалась сама. Он стоял эти двадцать семь минут в промозглой темноте за огромным окном, превратившись в призрака, в немого свидетеля краха своей жизни. Он не просто видел. Он слышал их тихий смех сквозь стекло, видел, как Катя поправляет волосы, ловя его взгляд — тот самый, вдумчивый, «терапевтический» взгляд, который теперь был направлен не на излечение, а на обольщение.
Лицо Кати стало белым, как бумага. Губы, только что поджатые, слегка приоткрылись.
— Ты… следил за мной? — прошептала она. В ее голосе не было гнева. Был леденящий, животный ужас. Ужас пойманной лгуньи.
— Случайность, — сказал Марк, и его голос наконец обрел сталь. — Чистейшая случайность. Я шел с работы, хотел купить тебе те пряники, что ты любишь. И увидел. Как на витрине. Очень… показательно.
Он перевел взгляд на Антона. Тот больше не напоминал мудрого гуру. На его лице застыла маска, но по краям она трескалась. В уголке глаза дернулся микроскопический тик.
— Марк, — начал он, и бархат в голосе сменился на сухую, профессиональную твердость. — Я понимаю, как это могло выглядеть. Но это была неформальная встреча для обсуждения кризиса Кати после нашей прошлой тяжелой сессии. Границы, я признаю, были размыты. Это моя ошибка, и я приношу извинения.
— Ошибка, — повторил Марк, смакуя это слово, как яд. Он встал. Ноги держали его, хотя все тело просило рухнуть. — Вы называете полугодовую систему… ошибкой?
— Какую систему? — выдохнула Катя, но ее протест уже был пустым, механическим.
— Систему моего разложения! — голос Марка сорвался, ударившись о стены звуконепроницаемого кабинета. Внутри него что-то рванулось, и наружу хлынуло все: месяцы сомнений, чувство, что он сходит с ума, леденящее одиночество на этих сеансах. — Ты привела меня сюда, Кать! Привела к нему! И что? Он с первого дня встал на твою сторону. Каждое мое слово он переворачивал, каждую мою попытку объяснить — обесценивал! «Марк, вы рационализируете». «Марк, это защита». «Марк, вы не слышите боль Кати». А ты сидела и кивала! И хорошела на глазах! Потому что наконец-то нашелся «эксперт», который сказал тебе, что ты — жертва, а я — тюремщик! Тюремщик, который еще и платит за свои кандалы!
Слезы жгли ему глаза, но он не дал им упасть. Это были слезы бешенства, беспомощности и чудовищного, унизительного прозрения.
— Вы знаете, что самое мерзкое? — Он снова бросил вызов Антону, который молча наблюдал, сцепив пальцы. — Что вы использовали мое же отчаяние. Мою искреннюю попытку все исправить. Вы вдвоем превратили терапию… в адвокатскую контору по подготовке развода. Где ты, — он ткнул пальцем в сторону Кати, — была истцом, ты, — теперь палец был направлен на психолога, — ее адвокатом, а я — ответчиком, которому даже не сказали, в чем его обвиняют!
— Это неправда! — крикнула Катя, вскакивая. Слезы градом катились по ее щекам, смывая дневной макияж. — Ты просто не хочешь видеть своих проблем! Антон пытался достучаться до тебя, а ты закрывался! Ты всегда закрываешься!
— Достучаться? — Марк издал хриплый, невеселый звук. — Он не достукивался. Он вбивал клин. И ты радостно помогала ему! Потому что это давало тебе разрешение. Разрешение ненавидеть меня, презирать, искать утешения… в его кабинете. А потом и в вино-баре.
Он обернулся к Антону. Вся ярость схлынула, оставив после себя лишь леденящую, абсолютную пустоту и отвращение.
— И вы. Со своим дипломом и бархатным голосом. Вы брали деньги за то, чтобы разобрать наш брак на запчасти. И самую ценную запчасть — мою жену — вы прикарманили. Не торопясь. Профессионально. Это даже не измена. Это… хирургическое вмешательство с летальным исходом. И вы — хирург-убийца.
Антон больше не мог молчать. Он тоже встал, и теперь они стояли друг напротив друга, разделенные низким столиком, как два дуэлянта.
— Вы позволяете себе оскорбления, Марк, — сказал он холодно. — Ваша интерпретация событий искажена параноидальными идеями. Вы отказываетесь брать ответственность и ищете внешнего врага.
— Врага? — Марк рассмеялся, и этот смех был страшным. — Вы не враг. Вы — катализатор. Яд, который ввели в умирающий организм, чтобы ускорить конец. И знаете что? Спасибо.
Это «спасибо» прозвучало так неожиданно, что Катя замерла, а брови Антона поползли вверх.
— Да, — продолжал Марк, голос его стал тихим, истощенным. — Спасибо. Потому что эти месяцы я бился головой о стену, думая, что я — монстр, который не умеет любить. А оказалось, что стена была зеркалом, которое вы оба держали передо мной. Искаженным зеркалом. Теперь оно разбито. И мне больше не на что смотреть. Зато я наконец вижу вас.
Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Бросил его на стол между ними.
— Это стоимость сегодняшнего сеанса. И последнего. Больше я здесь не клиент. Я — свидетель. И я ухожу.
Он посмотрел на Катю в последний раз. Всю боль, всю любовь, всю ярость он вложил в этот взгляд.
— Тебе решать, остаться с твоим «куратором» или… — он не договорил. Не было «или». Пустота после этого слова висела в воздухе тяжелее любого обвинения.
Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел, закрыв дверь не резко, а очень тихо. Этот тихий щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.
В приемной гудел воздухоочиститель. Секретарша испуганно смотрела на него из-за монитора. Он прошел мимо, не видя ее.
На улице его накрыло. Не боль, а физическая слабость. Он прислонился к холодной стене здания, давясь короткими, хриплыми вздохами. В груди была дыра, прожженная кислотой предательства. Но сквозь эту дыру, сквозь пепел, вдруг пробился странный, чистый свет. Свобода. Свобода от лжи. Свобода от необходимости быть тем, кого они вдвоем пытались из него слепить. Свобода быть просто сломанным, но — настоящим.
Он выпрямился, вдохнул полной грудью холодный городской воздух, пахнущий бензином и надеждой на то, что он больше никогда в жизни не почувствует запаха лаванды. И пошел. Не зная куда. Но четко понимая — от чего.
Самый страшный вопрос здесь: где грань между настоящей терапией и манипуляцией? Когда психолог ведет клиента к освобождению от проблем, а когда — к зависимости от себя и разрыву с близкими?
Как вы думаете, что чувствовала Катя? Осознанную ли вину или оправданную ярость от того, что ее «спасителя» обвинили? И можно ли после такого «прозрения» что-то исправить?
---
Эта история задела вас? Поделитесь своим мнением в комментариях.
· Поставили ли бы вы лайк, чтобы поддержать канал и увидеть больше таких психологических разборов?
· Подпишитесь, чтобы не пропустить новые работы — мы будем разбирать самые острые и глубокие человеческие драмы.
Ваше мнение важно. А что думаете вы: возможны ли в такой ситуации прощение и исцеление, или некоторые раны рубцуются только вместе с отношениями?