Полина встала из-за стола и спокойно понесла тарелку в мойку. Не швырнула, не устроила истерику, не сказала «фу». Просто встала — и понесла.
— Я наелась, мам, — сказала она буднично.
И вот тут Галина Петровна, моя свекровь, словно переключила внутри какой-то старый тумблер.
— В смысле «наелась»? — голос у неё стал тоньше, как у учительницы. (Она, кстати, всю жизнь и проработала в школе.) — Там две ложки супа. Садись обратно.
Полина повернулась ко мне, будто спрашивая: «Это сейчас надолго?» Я вытерла руки о полотенце, улыбнулась дочке:
— Поля, если не хочешь — не ешь. Спасибо, что попробовала.
— Да как это «не ешь»?! — свекровь хлопнула ладонью по столу так, что ложки подпрыгнули. — Ребёнка надо приучать уважать материнский труд! Ты готовила, старалась, а она половину не съела! Сергей, ты слышишь?
Сергей, мой муж, сидел напротив, зависнув между двумя мирами: между мной и мамой. Вид у него был такой, будто ему одновременно хочется и уйти из дома, и стать невидимым.
— Мам, — осторожно начал он, — мы так договорились. Мы Полину не заставляем.
— Конечно, договорились! — Галина Петровна уже распалялась. — У вас сейчас всё «по-современному»: не хочет — не ест. А потом вы мне будете жаловаться!
Полина тем временем уже стояла в коридоре и надевала носки: собиралась к соседской девочке. Супа в тарелке осталось совсем чуть-чуть. Терпения у меня — тоже.
* * *
Началось всё не вчера и не с супа.
Когда мы с Сергеем поженились, Галина Петровна была милой: варенье, советы, «Серёжа в детстве кашу не ел, но я приучила». А потом родилась Полина — и свекровь решила, что у неё снова полный класс первоклашек. Только теперь — у нас на кухне.
— Ребёнок должен доедать, — говорила она.
— В ребенке нужно воспитывать силу воли, что это такое — бросает все, что начинает! — говорила она.
— В жизни надо терпеть, — говорила она.
А Полина как раз пробовала: полгода — фортепиано, потом танцы, потом рисование. Мне это казалось нормальным: ребёнок ищет себя. Свекровь называла это «ветреностью» и каждый визит устраивала мини-проверку: «А что ела? А что читает? А почему с планшетом?»
Мы пытались держать границы мягко. Объяснять. Не ругаться. Но от мягкости Галина Петровна становилась только увереннее: мол, если ей отвечают спокойно — значит, можно дальше.
А потом начались «маленькие хитрости». Однажды свекровь пришла с папкой — как она умеет, торжественно.
— Я записала Полину обратно на гимнастику, — объявила она. — Вот договор. Я оплатила месяц. Тренер хорошая, строгая. Будет дисциплина.
Я сначала даже не нашлась, что сказать.
— Галина Петровна… мы же с Полиной договорились, что она пока хочет рисование.
— Договорились! — фыркнула свекровь. — С ребёнком не договариваются, ребёнка направляют. Она потом спасибо скажет.
Сергей тогда впервые реально повысил голос:
— Мам! Ты не имеешь права решать за нас.
Свекровь обиделась так, будто её ударили.
— Я стараюсь! — сказала она дрожащим голосом. — Вы что, хотите, чтобы она выросла… никем?
Мы договор расторгли, деньги она забрала с таким видом, будто её ограбили. И после этого стало понятно: это не «бабушкины советы». Это попытка управлять нашей семьёй. И мы от этого ужасно устали.
* * *
Суп стал последней каплей.
Когда Полина ушла во двор, свекровь повернулась ко мне уже без улыбок:
— Аня, вы её распускаете. Так нельзя.
— Мы её не распускаем, — ответила я тихо. — Мы учим её слышать себя.
— Слышать себя? — она почти засмеялась. — Она старших слышать должна! В моё время…
— В ваше время, — перебила я, и сама удивилась, что перебила, — многие ели через слёзы. Я не хочу, чтобы мой ребёнок так жил.
Сергей поднял руку, будто хотел остановить. Не успел.
— Значит, я плохая мать? — мгновенно включилась Галина Петровна. — Я Сергея неправильно воспитала?
— Мам, не надо, — Сергей наконец ожил. — Аня не это сказала.
— А что она сказала? — свекровь посмотрела на него так, будто он предал Родину. — Ты теперь за жену?
И тут меня накрыло. Устала не от неё — свекровь у меня была в целом неплохая, добрая — а от вечного напряжения, от ощущения, что нам всё время ставят оценки.
— Галина Петровна, — сказала я твёрдо, — вы можете быть бабушкой. Любимой. Тёплой. Но вы не будете у нас дома устанавливать правила. Полина — наш ребёнок. И мы решаем, как её воспитывать.
Повисла тишина — такая, когда понимаешь: дальше либо склеится, либо треснет.
Свекровь побледнела.
— Вот и всё, — сказала она тихо. — Я лишняя.
— Мам, ты не лишняя, — Сергей шагнул к ней, но она отступила.
— Лишняя, — повторила Галина Петровна, схватила сумку и ушла, громко закрыв дверь.
Сергей сел на табурет и уставился в пол.
— Ты была права, — выдавил он. — Но мне всё равно… тяжело. Она же одна.
И вот тут у меня щёлкнуло другое: она правда одна. Просто привычно цепляется за единственное место, где её ещё «слушаются» — за нашу семью.
* * *
На следующий день я позвонила ей сама. Сказать «извините» я не собиралась — я не считала, что виновата. Но и воевать до пенсии тоже не хотела.
— Галина Петровна, давайте поговорим спокойно. Не про суп. Про вас.
— Что про меня? — сухо. — Всё со мной ясно. Я мешаю.
— Вы не мешаете. Вы просто очень много сил тратите на нас.
— Потому что мне не всё равно!
— Я знаю. А у вас самой что есть? Для себя?
Тишина стала другой. Не обиженной — пустой.
— Мне шестьдесят два, — наконец сказала она. — Какие «для себя»?
— Самые настоящие. Вам нужно своё дело. Не сериал. Не контроль. Своё.
— Ну и куда мне? На кружок макраме?
— Почему бы и нет? У вас же характер. Вам нужно место, где вы будете не «мать Серёжи», а Галина Петровна.
Она помолчала и тихо призналась:
— В ДК есть «Танцы для души». Соседка звала. Я не пошла. Смешно же.
— Не смешно. Пойдёмте вместе. Один раз. Если не понравится — уйдём. Но вы хотя бы попробуете.
— Ты? Со мной? — в голосе мелькнуло удивление.
— Да. Мне важнее мир в семье, чем победа в споре про суп.
* * *
В субботу мы пошли в Дом культуры.
Инструкторша — маленькая, громкая, в блестящей футболке — встретила нас у входа и сразу объявила:
— Девочки, сегодня ча-ча-ча! Кто боится — тот первый!
Галина Петровна сначала напряглась. А потом… улыбнулась. По-настоящему. Без колкости.
Музыка началась. Ноги путались. Я наступила свекрови на ногу (стыдно до сих пор), она шикнула, а потом вдруг рассмеялась — будто над всей этой «серьёзной жизнью», где мы взрослые, а топаем как первоклашки на физ-ре.
— Ну всё, — сказала она, отдышавшись, — Аня, ты мне сапог убьёшь.
— Переживёте, — не удержалась я. — В жизни надо терпеть.
И тут она посмотрела на меня, моргнула и… тоже не удержалась от улыбки. Потому что услышала себя со стороны.
После занятия женщины остались на чай. Перекрикивались, обсуждали, кто как «оттоптал» ногу. И вдруг одна, Валентина Николаевна, сказала Галине Петровне:
— Приходите ещё. У вас характер — не потеряетесь.
Свекровь расправила плечи так, будто ей дали должность.
И я поняла: ей не нужен был «контроль над нами». Ей нужно было место, где она живёт свою жизнь.
Только место — не в нашей кухне.
* * *
Через месяц дома стало тише.
Свекровь всё ещё могла буркнуть что-то про «в моё время», но уже без привычной злости. Она приходила реже — не потому что обиделась, а потому что у неё появились планы.
— Я не смогу в воскресенье, у нас репетиция, — говорила она Сергею по телефону с такой важностью, что он даже улыбался.
Полина сначала не верила:
— Бабушка, ты правда танцуешь?
— Танцую, — отвечала Галина Петровна. — И ты тоже можешь, если захочешь. И если тебе понравится. Если не понравится — не надо.
Я чуть не поперхнулась, услышав это.
Однажды свекровь пришла к нам после занятия — раскрасневшаяся, довольная, с пакетом яблок.
— Аня, — сказала она, снимая сапоги, — я вот думаю… может, вы и правы. Если себя давить — ничего не получится. Я на танцах это поняла.
Я промолчала, чтобы не спугнуть.
— Пусть Полина пробует, — добавила она уже проще. — Дело молодое. Может, я и правда чего-то не понимаю.
Сергей выглянул из комнаты и посмотрел на мать так, будто увидел её заново.
— Мам… ты классная, — сказал он тихо.
Галина Петровна буркнула что-то невнятное, но глаза у неё стали влажными.
— Ладно. Я вам пирожки принесла. Но Полину заставлять не буду. Сама съест, сколько захочет.
Полина, услышав слово «пирожки», прибежала и утащила один.
— Видите, — не удержалась я, — голодный ребёнок ест.
Свекровь фыркнула, а потом вдруг сказала совсем тихо:
— Спасибо, что вытащила меня из дома. А то я бы так и сидела, злость копила… и на вас выливала. Не дело это.
Я кивнула. Потому что иногда самый лучший способ защитить семью — не спорить до хрипоты, а помочь человеку рядом найти свою жизнь.
И тогда в доме становится меньше «пока не съешь» — и больше нормального воздуха, которым можно дышать всем.
Через пару недель мы сидели у нас на кухне уже втроём: я, Сергей и Галина Петровна. Полина за стенкой рисовала — и никто не стоял над ней с «ровнее держи кисть». Свекровь разливала компот и вдруг сказала, как бы между делом:
— Я на следующий месяц записалась ещё и на скандинавскую ходьбу. А то танцы танцами, а дыхалку тоже надо.
Сергей рассмеялся, а я поймала себя на мысли: вот она, взрослая жизнь. Не когда кто-то кого-то «строит», а когда каждый находит, куда приложить свою силу — не разрушая чужую семью.
Автор: Анна Алексеева
---
---
Стерва и кулема
Виктор Дмитриевич Коростелев рвал и метал. Его жена, эта поганка, эта «ветреная Флоренс», эта гадюка, ушла в глухую оборону и не отвечала на звонки. Виктора страшно раздражала такая несознательность. Он не оставлял попыток дозвониться до Веры и предвкушал скорую расправу над ней.
Господи, какие же дуры, эти бабы! Ни ума, ни фантазии! Обезьяны с гранатой! Ничего не могут сделать толком, по-человечески. Даже через дорогу переходить не умеют. Шлепают в своих шарфах-капюшонах, носом в телефон, а по сторонам посмотреть – где уж там! А вдруг Верка под машину попала? Да нет, он лично ее триста раз учил... Едет, наверное, еще пока в автобусе и не слышит нефига.
А как услышать телефонный звонок, если телефон у Верки в чехле? А чехол – в кошельке. А кошелек в кармашке. А кармашек под змейкой в сумке. А сумка запихана еще в одну сумку, на колесиках. И пока до ушей Вериных дойдет, пока она расстегнет сумку на колесиках, вытащит из нее другую сумку, вжикнет змейкой, достанет кошелек... бррр!
А вдруг она, заснув в автобусе, проехала свою остановку, и теперь озирается в незнакомом месте по сторонам, не зная, что делать? Или, того хуже, Верку ударили по голове и ограбили? Или она, выползая из автобуса вместе со своей дурацкой сумкой на колесиках, упала и сломала позвоночник? И валяется одна-одинешенька, никому не нужная? Коростелев прямо взвыл и набрал номер жены в сорок четвертый раз. Отправил дуру в больницу, называется. Сиди теперь, мучайся!
В прошлой жизни Виктор Дмитриевич, наверное, был женщиной. Да-да, именно женщиной из той самой стервозной породы, которую он так сейчас ненавидит. Есть такие бабенки. Обычно они важно шагают впереди, а следом плетутся их затюканные мужья. Этим тетенькам нужно, чтобы вторая половина всегда находилась при них, но при этом умудрялась зарабатывать деньги. Чтоб не пил, не курил, и цветы всегда дарил. И зарплату отдавал, а то как же? Целиком. А если какая заначка – скандал. Еще чего удумал: резину за деньги покупать!
Муж – раб, бесплатное приложение, вечный должник, скотина и сволочь! И если у супруга от природы характер не жесткий – хана ему. Заклюет! Доведет до могилы. А потом, похоронив, будет обливаться горючими слезами, поняв, наконец, какое золото в землю зарыла...
Каким-то чудесным способом душа стервы переселилась в бренное тело Коростелева и управляла им, как левой ноге захочется. Правда, вместо затюканного муженька была Вера. Ей доставалось по полной программе: не так сидишь, не так стоишь, че не работаешь – денег не хватает, че работаешь – дома хозяйка нужна, иди отсюда - куда пошла. У Коростелева даже нотки визгливые в голосе появлялись, когда он Веру распекал. И глаза становились пустыми, козьими. И цеплялся, цеплялся Витя к жене, надо и не надо, закатывал скандалы из-за малейшей ерунды.
Сказать, что не любил он супругу, категорически нельзя. Коростелев Веру обожал и очень боялся потерять. Он считал, что лучше его жены нет никого на свете. Но стерва, крепко засевшая где-то внутри, диктовала свои условия: если такая Верка хорошая, держать ее надобно при себе. Круглосуточно! И – постоянная критика, чтобы не воображала из себя невесть что! . . .
. . . дочитать >>