Тайга живет и дышит медленно, глубоко, с тяжелым хвойным присвистом, прогоняя ветра сквозь бесконечные гребни елей и кедров.
Илье Матвеевичу казалось, что он сам давно стал частью этого леса. В свои семьдесят пять он напоминал старый, кряжистый кедр: с лицом, изрезанным морщинами-корой, с руками, грубыми и цепкими, как корни, и с душой, спрятанной глубоко внутри, там, где не достать ни морозу, ни людям.
Он поправил лямку тяжелого брезентового рюкзака и поднял голову. Над просекой, прорубленной полвека назад, висело низкое, свинцовое небо. А под ним, разрезая пространство тонкой рыжей нитью, тянулась Линия.
Два медных провода на потемневших от времени деревянных столбах. Пятьдесят километров пути от его сторожки до заброшенной геологической базы. Пятьдесят километров меди, которая для всего остального мира была мертвым грузом, списанным в утиль еще в прошлом веке.
Но для Матвеевича она была живой.
Он подошел к покосившемуся столбу под номером триста двенадцать. Древесина у основания посерела и стала мягкой, как губка, но сердцевина еще держала. Старик снял рукавицу, обнажив руку с узловатыми пальцами, и коснулся столба.
— Здравствуй, — тихо сказал он. — Тяжело тебе? Снег нынче мокрый, липкий.
Столб, конечно, не ответил, но Матвеевичу показалось, что дерево чуть слышно вздохнуло под порывом ветра. Он достал из кармана потертой телогрейки моток проволоки и пассатижи. Изолятор на верхушке треснул, провод провис, угрожая замкнуть на «землю».
Матвеевич надел «когти» — старые, проверенные, с наваренными шипами, — и привычно, не тратя лишних движений, полез вверх. С высоты четырех метров просека открывалась бесконечным коридором. Слева и справа стояла стена леса. Ели, укутанные в снежные шубы, смотрели на маленького человека с молчаливым одобрением. Где-то вдали прокричала кедровка, предупреждая всех: «Человек идет, свой идет».
Матвеевич закрепил провод, счистил ножом налипший мох с фарфоровой чашечки изолятора. Потом прижался ухом к столбу.
Дерево гудело. Не от ветра. Это был особый звук — низкий, на грани слышимости, похожий на пение далекого хора.
— Поешь, — улыбнулся старик в усы. — Значит, цела.
Он спустился, отряхнул снег с валенок и пошел дальше. Его день был прост и велик одновременно: идти и слушать. Если где-то упала ветка и оборвала нить — он должен найти и срастить. Если столб накренился — подпереть.
Он знал каждый метр этой линии. Знал, где под снегом прячется незамерзающий ручей, где любит лежать лось, где весной первыми зацветают подснежники.
Вечером он вернулся в свою избу. Это было крепкое строение из лиственницы, срубленное на века. Внутри пахло сухими травами — зверобоем и чабрецом, печным дымом и тем неуловимым запахом одиночества, который поселяется в доме, где живет только один человек.
В красном углу, там, где обычно вешают иконы, на стене висел старый черный телефонный аппарат. Эбонитовый корпус блестел, словно его полировали каждый день. Тяжелая трубка висела на рычаге, а провод уходил сквозь стену наружу, в темноту тайги, сливаясь с той самой бесконечной линией.
Матвеевич затопил печь. Огонь весело затрещал, пожирая березовые поленья. Старик налил себе чаю из закопченного чайника, сел за стол и стал смотреть на телефон.
Он не ждал новостей из мира. Мир забыл о нем, как и он о мире. Он ждал другого.
Часы на стене ходили громко: так-так, так-так.
И вдруг тишину разрезал звук.
Дррр-дззззнь.
Звонок был не резким, а каким-то мягким, словно пробивался сквозь толщу воды. Механический молоточек бил по чашечкам с настойчивостью живого существа.
Матвеевич не вздрогнул. Его лицо, суровое и замкнутое днем, вдруг разгладилось. Глубокие складки у рта стали мягче. В глазах зажегся тот свет, который бывает только у влюбленных юношей.
Он медленно, почти благоговейно снял трубку. Прижал её к уху.
Там, в мембране, шуршала тайга. Трещал статический разряд, похожий на хруст снега. А потом сквозь помехи пробился голос. Тихий, родной до боли, до остановки сердца.
— ...Илюша... ты тепло оделся? Ветер сегодня северный...
— Да, родная, — прошептал Матвеевич, закрывая глаза. — Я в тулупе. Мне тепло.
— ...береги себя... я поставила тесто... скоро увидимся...
— Скоро, — эхом отозвался он. — Я берегу линию, Варя. Она держит нас.
В трубке зашумело, словно налетела вьюга, и голос растворился в гуле проводов.
Матвеевич повесил трубку. Он сидел в темноте, освещаемый лишь отсветами из печной топки, и улыбался. Он не был одинок. Пока цела линия, пока медь не порвана, они были вместе.
Виктор ненавидел лес. Лес был хаосом, не поддающимся учету. В лесу нельзя было построить график, в лесу не работала мобильная связь, и, главное, лес не приносил денег, если его не срубить.
Виктору было сорок. Он выглядел как человек, который не спал последние пять лет: серый цвет лица, нервный тик под левым глазом и постоянное напряжение в плечах. Его фирма «ВторЦветМет» висела на волоске. Кредиты, лизинги на технику, ипотека за квартиру, в которой он почти не появлялся, алименты дочери, которую он почти не видел.
Тендер на демонтаж «бесхозных линейных объектов» был его последним шансом. Когда он увидел на картах эти пятьдесят километров линии связи в глухой тайге, его сердце забилось чаще. Пятьдесят километров двухжильного провода. Чистая, советская медь. Толстая, качественная. Это были миллионы рублей. Это была свобода.
— Шеф, мы на месте, — голос водителя вездехода вывел Виктора из оцепенения.
Огромный гусеничный вездеход, рыча дизелем, выполз на поляну перед избой лесника. Тишина тайги разбилась вдребезги. Птицы, сидевшие на крыше избы, с возмущенным криком взмыли в небо.
Виктор выпрыгнул на снег. Воздух здесь был таким чистым, что с непривычки закружилась голова. Пахло холодом и хвоей.
— Глуши мотор! — крикнул он водителю.
Наступила тишина, но она была какой-то звенящей, напряженной.
Дверь избы скрипнула. На крыльцо вышел старик. В руках он держал двустволку. Не целился, просто держал, как посох.
— Добрый день, отец! — Виктор нацепил свою самую обаятельную улыбку, ту, что использовал при переговорах с чиновниками. — Мы не гости, мы по работе.
— Знаю, — голос старика был сухим, как осенний лист. — Я слышал, как вы ломали кустарник за три версты отсюда. Зачем приехали?
— Демонтаж, — коротко бросил Виктор, подходя ближе. Он достал из папки бумаги с печатями. — Вот ордер. Линия списана. Она ничья. Мы приехали убрать мусор из леса. Металлолом.
Старик медленно спустился с крыльца. Он не смотрел на бумаги. Он смотрел прямо в глаза Виктору, и от этого взгляда бизнесмену стало неуютно.
— Это не мусор, — сказал Матвеевич. — И она не ничья. Я её чиню.
— Дед, ты не понял, — Виктор начал терять терпение. Время — деньги. Бригада ждет. — Здесь тока нет с девяносто первого года. Это мертвая петля. Мы сейчас аккуратно смотаем провода, столбы оставим тебе на дрова. Еще и денег заплатим, если не будешь мешать.
— Не тронь струну, — тихо сказал Матвеевич. — Она живая.
Виктор усмехнулся. Он повернулся к бригаде — троим крепким парням в оранжевых жилетах, которые уже доставали инструменты и лестницы.
— Ребята, приступаем! Начинаем от первого столба!
Один из рабочих, молодой парень по имени Лёха, закинул на плечо моток веревки и двинулся к ближайшему столбу, от которого провод уходил в избу.
БАХ!
Выстрел разорвал воздух. Снег у ног Виктора взметнулся фонтаном.
Бригада замерла. Лёха выронил веревку и присел. В лесу повисла оглушительная тишина, даже ветер, казалось, перестал дуть.
Матвеевич держал ружье стволами вверх. Из дула вился сизый дымок.
— Я не в тебя стрелял, парень, — спокойно сказал он, перезаряжая ружье. — Я землю предупредил. Но следующий раз могу и промахнуться. Уходите.
Виктор стоял бледный. Сердце колотилось где-то в горле. В его мире вопросы решались судами, взятками или, на худой конец, "стрелками", но не так. Не старым дедом с берданкой посреди белого безмолвия.
Он посмотрел на своих рабочих. Те явно не горели желанием лезть под пули за чужую медь.
— Все в машину, — процедил Виктор. — Ждите команды.
Когда бригада спряталась в вездеходе, Виктор остался один на один со стариком. Он понял: силой здесь не взять. Дед явно не в себе, но он хозяин положения. У него оружие и он на своей территории. Нужно договариваться. Или хитрить.
— Послушай, отец, — Виктор поднял руки, показывая пустые ладони. — Давай без стрельбы. Ты же понимаешь, что я могу вызвать полицию? Тебя заберут, ружье отберут, а линию все равно срежут.
— Пусть забирают, — пожал плечами Матвеевич. — Пока я здесь, струну резать не дам.
— Почему? — искренне удивился Виктор. — Зачем тебе эти ржавые провода? Они же ведут в никуда. Там, на базе, только руины.
— Они ведут не в никуда, — старик посмотрел вдоль просеки. — Они связывают.
Виктор вздохнул. Ситуация была патовая. Ему нужна была эта медь. Возвращаться пустым означало банкротство.
— Хорошо, — сказал он. — Давай так. Я вижу, ты человек принципиальный. У тебя есть убеждение, что линия работает. У меня есть убеждение, что это металлолом. Давай проверим.
Матвеевич прищурился.
— Как?
— Мы пройдем линию до конца. До самой базы. Вместе. Я возьму приборы. Если я найду там хоть один генератор, хоть одну батарейку, которая питает эту сеть — я уезжаю. Срезаю всё к чертям, но твою линию не трогаю. Пишу акт, что объект под напряжением и стратегически важен. Но если там пусто, если провод просто валяется в грязи — ты даешь мне работать.
Матвеевич молчал долго. Он смотрел на лес, на небо, на подрагивающие провода.
— Идет, — наконец сказал он. — Только пешком. Техника там не пройдет, болота не замерзли до дна.
— Пешком так пешком, — согласился Виктор, хотя перспектива идти 50 км по тайге его не радовала. — У меня есть лыжи.
Остаться пришлось на ночь. Матвеевич пустил Виктора в избу, но бригаду велел оставить в вездеходе.
Вечер прошел в молчании. Виктор сидел на лавке, просматривая в телефоне старые фотографии дочери. Связи здесь не было, и смартфон превратился в бесполезный кусок стекла и пластика, хранящий лишь воспоминания. Дочери было десять. На фото она смеялась, сидя на плечах у Виктора. Это было пять лет назад, до развода, до того, как бизнес поглотил его целиком.
«Пап, ты обещал приехать на выступление», — всплыло в памяти. Он тогда не приехал. Был важный контракт.
Виктор поморщился, отгоняя мысли.
Ночью он проснулся от странного чувства. Казалось, кто-то смотрит на него. В избе было темно, только лунный свет падал на пол через маленькое оконце.
Тишина была абсолютной. И вдруг в этой тишине раздался звонок.
*Дррр-дззззнь.*
Виктор сел на лавке, протирая глаза. Ему снится?
Старик уже не спал. Он подошел к телефону, снял трубку.
— Здравствуй... — голос Матвеевича был полон такой нежности, что Виктору стало неловко, будто он подглядывал за чем-то интимным. — Да, снег перестал... Завтра пойдем... Нет, он не злой. Просто заблудился... Я скоро, Варенька.
Виктор встал и подошел к стене. Он посветил фонариком на провод. Тот уходил в стену. Виктор вышел в сени, проследил провод до улицы. Обычная "полевка", старая, в потрескавшейся изоляции. Она уходила на столб и дальше в лес. Никаких скрытых вводов, никаких спрятанных раций.
— С кем ты говоришь? — спросил Виктор, когда старик повесил трубку. Голос его дрогнул.
— С женой, — просто ответил Матвеевич.
— Она... далеко?
— Она умерла тридцать лет назад.
Виктор почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Ты сумасшедший, — прошептал он. — Это просто шум в проводах. Ветер.
— Ветер не спрашивает, надел ли я шапку, — усмехнулся старик. — Ложись спать, купец. Завтра путь долгий.
Рассвет в тайге был похож на рождение мира. Сначала посерели верхушки елей, потом небо налилось холодным розовым светом, и, наконец, солнце выкатилось из-за горизонта, превращая снег в россыпь алмазов.
Они вышли рано. Виктор надел свои дорогие пластиковые лыжи, легкий термокостюм и мембранную куртку. Матвеевич встал на широкие, подбитые камусом (шкурой с ног лося) деревянные лыжи, надел тулуп и шапку-ушанку.
— В твоей одежке только бегать, чтобы не замерзнуть, — заметил старик. — А в моей жить можно.
— Технологии, отец, — парировал Виктор. — Мембрана отводит влагу.
Первые десять километров прошли легко. Просека была чистой, Матвеевич ухаживал за ней исправно. Виктор даже начал получать удовольствие от прогулки. Воздух был вкусным, насыщенным кислородом.
Но чем дальше они уходили, тем страннее становился лес.
Сначала Виктор заметил гул.
Это был не звук ветра. Это была вибрация. Казалось, гудели сами провода над головой. Звук был на грани восприятия, он давил на виски, вызывал легкую тошноту.
— Что это гудит? — спросил Виктор, останавливаясь.
— Линия поет, — ответил Матвеевич, не оборачиваясь. — Набирает силу.
— Бред. Без напряжения провода не гудят. Это ветер в изоляторах.
Через час они увидели лося. Огромный зверь с ветвистыми рогами стоял прямо под линией. Он не убежал, увидев людей. Он стоял, прижавшись боком к столбу, и словно дремал.
Матвеевич прошел мимо него в двух шагах. Лось лишь повел ухом.
— Почему он не уходит? — шепотом спросил Виктор.
— Греется, — ответил старик. — Не теплом, а памятью. Линия помнит всё, что было. Животные это чувствуют. Здесь покойно.
Виктор хотел возразить, что это антинаучно, но промолчал. Он снял перчатку и, проходя мимо следующего столба, коснулся дерева.
Его ударило током. Не сильно, но ощутимо — словно статический разряд от шерстяного свитера, только мощнее.
— Черт! — он отдернул руку. — Ты говорил, нет напряжения!
— Нету, — кивнул Матвеевич. — Электричества нету. А сила есть.
К обеду небо затянуло странными, переливающимися облаками. Солнце померкло, но свет не исчез — он стал рассеянным, белесым, идущим отовсюду.
Виктора начали мучить слуховые галлюцинации. Сначала это были просто шорохи. Потом он явно услышал звонок своего мобильного. Он судорожно схватился за карман — экран был черен, батарея села на морозе. Но звонок продолжался, звучал прямо в голове.
А потом он услышал голос.
— Папа! Смотри, какой рисунок!
Виктор остановился как вкопанный. Это была Катя. Его дочь. Голос пятилетней давности.
— Катя? — крикнул он в пустоту леса.
— Ты чего кричишь? — обернулся Матвеевич.
— Я слышал... дочь.
Матвеевич кивнул, словно это было самым обычным делом.
— Провод работает как антенна. Только ловит он не радиоволны, а то, что у тебя внутри. Невысказанное. Больное.
— Это невозможно, — прошептал Виктор, вытирая пот со лба. — Это физика. Медь — это просто металл.
— Любовь — это тоже физика, Витя, — вдруг сказал старик, впервые назвав его по имени. — Квантовая запутанность. Слышал про такое? Две частицы, однажды связанные, остаются связанными навсегда, даже если их разнести на разные концы вселенной. Изменишь одну — изменится и другая. Мгновенно.
— Ты-то откуда знаешь про квантовую физику? — удивился Виктор.
— Я много читал. Книг на базе осталось много. Варя была физиком. Радисткой и физиком.
Они устроили привал у старого поваленного дерева. Матвеевич достал термос с чаем на травах и кусок сала с хлебом. Виктор жадно пил горячий, пахнущий смородиной напиток.
— Расскажи, — попросил Виктор. — Что случилось с твоей женой?
Матвеевич долго смотрел на провода.
— Лавина. Сорок лет назад. Мы работали на той базе. Я был егерем, она обеспечивала связь. Зима была снежная, страшная. Я ушел на дальний кордон. Началась буря. Она вышла проверить антенну...
Старик замолчал, сглотнув ком в горле.
— Я не успел. Снег сошел со склона и накрыл рубку. Я бежал к ней на лыжах всю ночь. Пятьдесят километров. И все это время я слышал её в переносной рации. Её завалило, но она была жива. Она говорила со мной. Успокаивала меня. Говорила, что ей не больно, только холодно и очень хочется спать.
Матвеевич потер глаза жесткой рукавицей.
— Когда я добрался, она уже ушла. Рация работала, но в эфире была тишина. Я выкопал её... Но связь не прервалась. Я понял это не сразу. Годы прошли. Я чинил эту линию, не давал ей упасть. И однажды телефон зазвонил.
Виктор смотрел на старика и понимал, что цинизм, которым он был покрыт как броней, трескается.
— И ты веришь, что она там? В проводах?
— Я верю, что тайга — это огромный кристалл. А медь — проводник. Мы столько чувств вложили в эту землю, столько слов пропустили через эти провода... Они пропитались нами. Смерти нет, Витя. Есть только потеря связи. А связь можно наладить.
Они шли дальше. Реальность вокруг начинала плыть.
Виктор увидел, как стайка свиристелей села на провода. Птицы мгновенно замерли, превратившись в статуи. Они не двигались, не чистили перья. Они просто сидели, уставившись в одну точку.
— Они спят? — спросил Виктор.
— Они слушают, — ответил Матвеевич.
Потом Виктор заметил, что под столбами, прямо в снегу, пробивается зеленая трава. Крошечные островки лета посреди зимы.
— Земля греется? — спросил он, снимая перчатку и касаясь земли. Она была ледяной.
— Время греется, — ответил старик. — Здесь оно течет медленнее.
К вечеру началась магнитная буря. Небо над тайгой вспыхнуло зелеными и фиолетовыми всполохами. Северное сияние опустилось так низко, что казалось, его можно потрогать рукой.
И тогда провода засветились.
Сначала тускло, потом ярче. Холодное голубое свечение бежало по меди, переливаясь, пульсируя в такт вспышкам на небе.
Гул стал невыносимым. Теперь это был не просто звук — это был хор. Тысячи голосов, шепотов, обрывков фраз. Смех, плач, признания в любви, приказы, прощания. Все, что когда-либо передавалось по этой линии за полвека, звучало одновременно.
Виктор схватился за голову.
— Хватит! Прекратите это!
— Не бойся, — прокричал Матвеевич сквозь гул. — Просто слушай то, что тебе нужно! Выбери свою волну!
Виктор зажмурился. Он попытался сосредоточиться. Сквозь хаос звуков он искал одно.
«Папочка, я скучаю...»
Голос был тихим, жалобным.
«Прости меня, Катя», — мысленно крикнул Виктор. — «Прости, что меня нет рядом».
«Я люблю тебя, папа».
Виктор упал на колени в снег. Слезы текли по его лицу, замерзая на щеках. Он рыдал, выпуская из себя всю боль, всю вину, скопившуюся за годы погони за деньгами.
Матвеевич подошел к нему, положил тяжелую руку на плечо.
— Вставай. Немного осталось. Мы почти пришли.
Геологическая база «Застава-12» встретила их руинами. Полуразвалившиеся бараки, торчащие из снега ржавые остовы вездеходов, провалившиеся крыши.
Здесь царило запустение. Никакой жизни, никакой магии. Только холод и смерть.
Линия столбов вела к центральному зданию — бывшей радиорубке. Крыши у неё не было, стены полуразрушены.
Они вошли внутрь. Пол был залит льдом и талой водой.
Посреди комнаты, в луже, лежал конец провода. Он был оборван. Грубый, рваный срез. Рядом валялся сгнивший распределительный щиток. Никаких генераторов. Никаких батарей. Никакого источника питания.
Провод просто лежал в воде.
Виктор смотрел на этот кусок меди.
— Вот и всё, — тихо сказал он. — Физики нет. Чуда нет.
Гудение стихло. Свечение проводов погасло. Сияние в небе растворилось. Осталась только серая, холодная реальность.
Виктор повернулся к Матвеевичу.
— Я выиграл, отец. Здесь ничего нет.
Но старик не слушал. Он пошатнулся и схватился за сердце. Лицо его побелело, стало похожим на снежную маску.
— Матвеич! — Виктор подхватил его, не дав упасть.
Он аккуратно опустил старика на сухой участок пола, подстелил под него свою куртку.
— Сердце... — прошептал Матвеевич. — Мотор стучит...
— Держись, сейчас... аптечка... — Виктор лихорадочно шарил по карманам.
— Не надо, — старик перехватил его руку. Хватка была слабой. — Пришло время. Я чувствую. Варя зовет.
— Не говори глупостей! Мы вернемся, я вызову вертолет!
— Витя... — Матвеевич посмотрел на него ясными, спокойными глазами. — Сделай милость. Соедини меня. В последний раз. Мне нужно попрощаться, чтобы уйти. Мне нужно услышать: «Иди домой».
— Куда соединить?! — в отчаянии крикнул Виктор. — Провод оборван! Тока нет!
— Соедини. Ты же обещал.
Виктор посмотрел на умирающего старика. Потом на рваный конец провода в луже.
Он понял, что логика здесь больше не работает.
Он сбросил рюкзак. Достал оттуда старый полевой телефон ТА-57, который захватил с собой для проверки линии. Тяжелый, в коричневом корпусе, с крутилкой индуктора.
Дрожащими руками Виктор зачистил ножом контакты на ржавой линии. Прикрутил их к клеммам полевого телефона.
Это было бессмысленно. Абсурдно. Цепь не замкнута. Питания нет.
Но он делал это ради старика.
— Держи, — Виктор вложил тяжелую трубку в руку Матвеевича.
Сам он взялся за ручку индуктора.
— Крути, — прошептал Матвеевич.
Виктор начал крутить ручку. Динамо-машина зажужжала.
И вдруг...
Светодиод на аппарате мигнул.
В тишине разрушенной рубки раздался треск. Не механический, а живой, электрический треск.
Матвеевич прижал трубку к уху. Его лицо озарилось улыбкой — такой счастливой, какой Виктор не видел никогда в жизни.
— Варя... — выдохнул старик. — Да... я здесь...
Виктор замер. Он склонился ближе к трубке и услышал.
Сквозь шум ветра, сквозь космические помехи, из куска провода, лежащего в грязной луже, звучал голос. Чистый, звонкий, молодой женский голос.
«Илюша? Ну где ты ходишь? Чайник вскипел. Пироги стынут. Иди домой, родной. Иди домой...»
— Иду, — сказал Матвеевич. — Иду, любимая.
Его рука разжалась. Трубка упала на грудь. Глаза закрылись, но улыбка осталась на губах. Грудная клетка опустилась и больше не поднялась.
В этот момент по проводу пробежала яркая голубая искра. Она скользнула по клеммам телефона, прыгнула на руку старика и растворилась.
Наступила тишина. Но она не была пустой. Она была светлой.
Виктор хоронил Матвеевича два дня. Земля была мерзлой, копать приходилось найденной на базе лопатой и ножом. Он сделал холм на высоком месте, под старой сосной, откуда открывался вид на всю просеку.
Вместо креста он поставил кусок того самого столба с изолятором. И намотал на него кусок медного провода.
— Спи, дед, — сказал Виктор, стоя у могилы. — Ты дома.
Обратный путь занял у него три дня. Он шел один, но ему не было страшно. Лес больше не казался враждебным. Он чувствовал себя гостем в огромном, мудром доме.
Он смотрел на столбы, на провисшие провода, и видел не тонны цветного металла, а артерии, по которым течет память.
Когда он вышел к избе лесника, вездеход стоял на месте. Бригада ждала. Они жгли костер и пили чай.
Увидев Виктора — заросшего щетиной, почерневшего от солнца и ветра, с глазами, в которых отражалось небо, — они вскочили.
— Шеф! Живой! — крикнул Лёха. — А где дед?
— Дед остался там, — ответил Виктор. — На вахте.
— Ну что? — спросил бригадир, потирая руки. — Режем? Медь там есть?
Виктор посмотрел на просеку. На бесконечный ряд столбов, уходящих в горизонт.
Он вспомнил голос девочки в своей голове. Вспомнил голос женщины из ниоткуда. Вспомнил улыбку старика.
Этот металл стоил миллионы. Эти миллионы спасли бы его бизнес.
Но есть вещи дороже денег.
Виктор достал рацию.
— Всем внимание. Сворачиваемся.
Бригадир вытаращил глаза.
— В смысле? Витя, ты чего? Мы же столько солярки сожгли! Ты банкрот, ты понимаешь?! У тебя долги! Это же золотая жила!
— Здесь пусто, — твердо сказал Виктор. — Объект не пригоден. Медь окислена, структура разрушена. Это труха, а не металл. Мы уезжаем.
— Ты рехнулся... — прошептал бригадир, крутя пальцем у виска. — Ты просто рехнулся в этом лесу.
— Может быть, — улыбнулся Виктор. Впервые за много лет его улыбка была искренней. — Зато я проснулся. По машинам!
Они ехали обратно в город. Вездеход ревел, ломая мелкий подлесок. Виктор сидел в кабине и смотрел, как на экране телефона появляется деление сети. Одна палочка. Две.
Он набрал номер, который помнил наизусть, но на который боялся звонить годами.
Гудки были долгими.
— Алло? — удивленный женский голос. Его бывшая жена.
— Аня, привет, — сказал Виктор. — Не вешай трубку, пожалуйста.
— Витя? Что случилось? Ты где?
— Я... я далеко. Но я возвращаюсь. Аня, можно мне поговорить с Катей?
Пауза.
— Она ждала твоего звонка, Витя. Все эти годы ждала. Сейчас дам.
В трубке послышалось шуршание, а потом звонкий, такой родной голос:
— Папа?
У Виктора перехватило дыхание.
— Привет, малыш. Я просто хотел услышать твой голос. Я скоро приеду. И мы пойдем гулять. Обещаю.
— Правда?
— Правда. Я больше не потеряюсь. Связь налажена.
Виктор потерял фирму. Он прошел через банкротство, продал джип и пересел на простую машину. Он стал работать инженером в небольшой компании, занимающейся прокладкой интернет-сетей. Денег стало меньше, но времени — больше.
Каждые выходные он проводит с дочерью.
А далеко в тайге, где нет людей, стоит старая, покосившаяся, но все еще крепкая линия связи.
Зимой, когда налетают метели, и летом, когда цветут травы, по ржавым, провисшим проводам, которые ведут в никуда, бежит маленькая, едва заметная голубая искорка. Она бежит от могилы старого егеря к разрушенной базе, и обратно.
Связь работает. Струна поет. И пока она цела — никто не забыт и никто не одинок.