Завещание Гертруды Павловны я нашла случайно. Оно лежало не в сейфе, не в тайнике, а просто под стопкой старых журналов «Здоровье» на тумбочке в прихожей её огромной сталинской квартиры в центре Москвы. Я пришла полить цветы, пока свекровь была в санатории. Бумага была свежей, дата — всего месяц назад. Я не должна была читать, но взгляд сам зацепился за знакомые фамилии.
«...всё моё имущество, включая квартиру, дачу и банковские вклады, завещаю своей единственной невестке, Мирославе Андреевне...»
Я перечитала трижды. Не сыну. Не Савелию, которого она боготворила и которому прощала всё: и пьянки, и долги, и то, что он в свои сорок лет всё ещё «искал себя», живя на мою зарплату няни. Мне. Той самой Мирославе, которую она пятнадцать лет называла не иначе как «приживалкой из провинции».
Я положила документ обратно и вышла из квартиры, чувствуя, как подкашиваются ноги. Мир перевернулся. Всё, что я знала о своей жизни, оказалось ложью.
Когда Гертруда Павловна вернулась из санатория, я приехала к ней навестить. Савелий, как обычно, был «очень занят» на очередном собеседовании, которое должно было изменить нашу жизнь (спойлер: не изменило).
Свекровь сидела в своём любимом вольтеровском кресле, кутаясь в пуховую шаль. Квартира была пропитана запахом корвалола и старой пыли.
— Пришла всё-таки? — проскрипела она, не глядя на меня. — Я думала, совести совсем не осталось. У матери давление скачет, а сын даже не позвонит. И ты хороша. Ходишь тут, как тень, только раздражаешь.
Я молча достала из сумки банку с домашним куриным бульоном и контейнер с паровыми котлетами. Я знала, что она не будет это есть, скажет, что пересолено или недосолено, но ритуал есть ритуал.
— Спасибо, не надо, — она отмахнулась. — Я сыта. Лучше скажи, когда Савелий за ум возьмётся? Пятнадцать лет ты с ним живёшь, и никакого толку. Не можешь мужика вдохновить? Только полы мыть умеешь?
Я поставила еду на стол. Обычно я втягивала голову в плечи и бормотала извинения. Но сегодня... Сегодня я знала то, чего не знала она. Я знала, что эта сварливая, вечно недовольная женщина, унижавшая меня годами, решила оставить мне всё, что у неё было. Почему?
— Гертруда Павловна, — мой голос звучал непривычно твёрдо. — Я устала. Устала быть для вас девочкой для битья. Я работаю на двух работах, чтобы тащить вашу квартиру, нашу съёмную и вашего сына. А в ответ слышу только упрёки.
— Устала она! — свекровь резко выпрямилась, её глаза сверкнули. — Да ты должна мне в ноги кланяться, что я тебя в свою семью пустила! Ты кто такая? Нянька! Чужих детей воспитываешь, а своих родить не смогла! Пустоцвет!
Она ударила по больному. Самая страшная моя рана. Мы с Савелием пытались десять лет. Врачи разводили руками. А она... она знала, как сделать больнее.
— Я терпела это ради Савелия, — тихо сказала я. — Но больше не буду. Я ухожу от него. И от вас.
Гертруда Павловна рассмеялась. Сухим, кашляющим смехом.
— Уходишь? Куда? На вокзал? Ты же без нас пропадёшь, дура. Кто тебя кормить будет? Савелий тебя из жалости терпит, а я — из уважения к сыну. Твоё место — у порога, не забывайся! Ты здесь никто, и звать тебя никак! Иди, иди! Посмотрим, через сколько дней приползёшь обратно, в ногах валяться будешь!
Она указала рукой на дверь, её пальцы дрожали. Я смотрела на неё и видела не монстра, а старую, больную, глубоко несчастную женщину, которая привыкла защищаться нападением. Женщину, которая почему-то решила отдать мне всё.
Я подошла к тумбочке в прихожей. Медленно подняла стопку старых журналов «Здоровье». Достала тот самый лист бумаги.
— Я не приползу, Гертруда Павловна, — я положила завещание ей на колени. — Я просто хотела спросить: за что?
Лист бумаги лежал на её коленях, как выпавший из гнезда птенец — такой же белый и беззащитный на фоне тяжёлой шерстяной шали. В комнате повисла тишина, которую можно было потрогать руками. Было слышно, как на кухне мерно капает кран и как за окном, где-то в районе Тверской, надсадно сигналит машина.
Гертруда Павловна не вздрогнула. Она медленно опустила взгляд на завещание, потом снова подняла его на меня. В её зрачках, подёрнутых возрастной мутью, на мгновение промелькнуло что-то похожее на страх, но она тут же взяла себя в руки.
— Подглядывала, значит, — голос её был сухим, как осенняя листва. — В замочную скважину жизнь подсматриваешь, нянька?
— Я просто убиралась, Гертруда Павловна. Вы сами учили: в доме всё должно быть на своих местах. Вот я и хотела положить журналы на место.
Она молчала долго. Я видела, как её тонкие, унизанные старинными кольцами пальцы судорожно сжали край бумаги.
— Почему? — снова спросила я. — Вы же меня ненавидите. Пятнадцать лет я для вас — пустое место. Вы Савелия на пьедестал ставили, каждую его ложь как икону целовали. А тут — всё мне? Квартиру, антиквариат, деньги... Зачем этот театр?
Гертруда Павловна вдруг откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.
— Савелий — мой сын, — прошептала она. — Единственный. Я его люблю той слепой любовью, которая калечит. Я его вырастила таким — беспомощным, уверенным в своей исключительности, но абсолютно не способным выжить в реальности. Ты думаешь, я не знаю, что он проматывает твои деньги? Что его «бизнесы» — это мыльные пузыри, которые он надувает, чтобы не признаваться себе в собственной никчёмности?
Она открыла глаза, и в них блеснула такая жёсткая, ясная правда, что мне стало не по себе.
— Если я оставлю наследство ему, через полгода он окажется на улице. Его оберут, обманут, выселят. Он подпишет любую бумагу, лишь бы снова почувствовать себя «директором». А ты... ты верная. Ты — кремень. Пятнадцать лет ты тянешь эту лямку, не жалуясь. Ты не бросишь его, когда меня не станет. Только поэтому, Мирослава. Я покупаю своему сыну право на крышу над головой. Твоими руками. Твоим терпением.
Знаете, что самое горькое? Она не ценила меня как человека. Я была для неё просто надёжной банковской ячейкой, в которую можно было положить будущее её непутёвого сына.
В этот момент в прихожей хлопнула дверь. Знакомый, бодрый шаг. Савелий.
— Дамы, я дома! — его голос гремел, наполняя квартиру неуместной, фальшивой радостью. — Гертруда Павловна, вы не поверите! У меня сегодня был такой разговор! Инвестиционный фонд, выход на международный рынок...
Он влетел в комнату, раскрасневшийся, в своём дорогом пальто, купленном на мои отпускные. Остановился, переводя взгляд с меня на мать, а потом заметил бумагу на её коленях.
— О, что это у нас? — Савелий улыбнулся, протягивая руку. — Мам, ты опять юридические вопросы без меня решаешь? Я же просил...
Он схватил листок. Я видела, как его брови поползли вверх, как на губах заиграла предвкушающая улыбка. Он не дочитал до конца, увидел только заголовок и перечень имущества.
— Завещание? Мам, ну зачем такие формальности, ты у нас ещё всех переживёшь! — он картинно поцеловал её в лоб, светясь от счастья. — Но это правильно. Порядок должен быть. С этой квартирой мы такой проект развернём! Я узнавал, тут под апартаменты или офис можно такие деньги выручить... Мы в Испанию уедем, мамуля! В тепло!
Он кружился по комнате, уже мысленно продавая каждый метр этой истории. Он даже не заметил, что его мать смотрит на него с бесконечной скорбью, а я — с ледяным спокойствием.
— Прочитай до конца, Савва, — тихо сказала я.
Он замер. Нашёл в тексте мою фамилию. Его лицо начало медленно, словно воск на солнце, оплывать.
— Мирославе?.. — он перечитал имя. — Мам, тут опечатка. Юрист перепутал строки? Мирослава Андреевна... Это же...
Савелий швырнул завещание на журнальный столик. Его глаза налились кровью, он обернулся ко мне, и в его взгляде я впервые увидела настоящую ненависть.
— Это ты, да?! — он шагнул ко мне, тыча пальцем в лицо. — Ты, тихушница! Подлизалась к больной женщине! Пока я делом занимался, пока я будущее наше строил, ты тут хвостом вертела? Старуху обрабатывала? Мама, она же тебя окрутила! Она же нянька, у неё в голове только пелёнки да каши, она же всё профукает! Это МОЁ наследство! МОЙ род! Мой дед эту квартиру получал!
Он сорвался на крик, брызгая слюной. Гертруда Павловна молчала, только губы её плотнее сжались.
— Я этого так не оставлю! — визжал Савелий. — Я оспорю! Экспертизу назначу! Ты её заставила, ты ей что-то подмешала! Убирайся из этого дома, слышишь? Чтобы ноги твоей здесь не было! Мам, скажи ей! Скажи, что это шутка!
Когда Гертруда Павловна не ответила, Савелий вдруг обмяк. Его агрессия сменилась жалкой, подобострастной улыбкой. Он упал на колени перед креслом матери, схватил её за руки.
— Мамочка, ну ты что... Ну зачем ты так со мной? Я же твой единственный. Ну, были неудачи, но сейчас-то всё серьёзно! Дай мне шанс. Перепиши на меня хотя бы дачу. Я её заложу, раскручусь, я тебе такие условия создам! А Мирослава... ну что Мирослава? Мы же с ней семья. Всё, что моё — её. Зачем эти сложности с её фамилией? Она же сама не справится, она же простая женщина... Мир, ну скажи ей! Скажи, что тебе это не нужно!
Я смотрела на него — на этого сорокалетнего мужчину, который ползал по ковру, пытаясь выторговать себе право на дальнейшее безделье. И вдруг я поняла: Гертруда была права. Он — ребёнок, который никогда не повзрослеет.
Но Гертруда Павловна сделала одну ошибку. Она думала, что я соглашусь быть его надзирателем до конца своих дней.
— Я не возьму это завещание, — сказала я, глядя прямо в глаза свекрови. — И опекать Савелия я больше не буду.
Савелий радостно вскинулся, решив, что я сдалась. Но мой следующий поступок заставил его остолбенеть.
— Ты... ты что сказала? — голос Савелия, сидевшего на полу, дрогнул. В его глазах мелькнула надежда, перемешанная с недоумением.
— Я сказала, что не возьму это наследство, — повторила я, обводя взглядом роскошную гостиную. — Мне не нужна ваша квартира, Гертруда Павловна. Не нужна дача, антиквариат, картины. И ваша роль «хранительницы Савелия» мне тоже не нужна.
Я подошла к журнальному столику, где лежал документ, и взяла его в руки. Свекровь напряглась, её костяшки побелели.
— Мирослава, ты не понимаешь, от чего отказываешься! — прохрипела она. — Это миллионы! Это твоё обеспечение на всю жизнь! Ты что, дура? Ты же няня, сколько ты там заработаешь? А здесь...
— А здесь плата за мою свободу, Гертруда Павловна. Вы же сами сказали: вы покупаете право на крышу для Савелия. А чем я буду платить? Ещё пятнадцатью годами жизни, обслуживая его «бизнес-проекты» и стирая его рубашки?
Я медленно разорвала завещание пополам. Звук разрывающейся бумаги в тишине квартиры показался мне оглушительным. Затем сложила половинки вместе и разорвала ещё раз.
Савелий издал звук, похожий на сдавленный стон. Он вскочил на ноги, пытаясь выхватить клочки из моих рук.
— Ты... ты что наделала, безумная?! Ты уничтожила наше будущее! Мама, она же сумасшедшая! Врача!
— Сядь, Савелий! — рявкнула Гертруда Павловна, и в её голосе впервые за много лет я услышала не брюзжание, а стальной командирский тон. Савелий, привыкший подчиняться этому тону с детства, немедленно плюхнулся обратно на пол.
Гертруда Павловна смотрела на меня, и её взгляд изменился. В нём больше не было презрения. В нём было... удивление. И, возможно, тень уважения.
— Ты сильная, Мирослава, — сказала она тихо. — Сильнее, чем я думала. Сильнее, чем я была в твоём возрасте. Я всю жизнь боялась: боялась мужа, боялась остаться одна, боялась за Савву. И этот страх меня сожрал. А ты... ты не боишься.
— Боюсь, — ответила я, чувствуя, как дрожат мои собственные руки. — Я боюсь остаться одна в сорок лет, без детей, без жилья, с зарплатой няни. Но ещё больше я боюсь остаться здесь. С вами. В этой лжи.
Я повернулась к Савелию. Он сидел, сжавшись, похожий на побитую собаку, которая не понимает, за что её ударили.
— Савелий, я подаю на развод. Наши вещи я уже собрала, они в съёмной квартире. Ключи я оставляю на тумбочке. Я даю тебе неделю, чтобы найти себе другое жильё или договориться с мамой. Через неделю я съезжаю.
— Мира... ты что? Куда ты пойдёшь? — он забормотал, хватаясь за мою руку. — Ну давай поговорим, ну погорячился я. Ну, что ты выдумала? Какая неделя? У меня же проект... Мне же деньги нужны...
— Мне всё равно, Савелий. Это теперь твоя проблема.
Я вышла в прихожую. Обулась. Взяла свою сумку. Я чувствовала себя пустой, как выжатый лимон. Но в этой пустоте зарождалось что-то новое — чувство собственного достоинства, которое я так долго прятала на антресолях своей души.
— Мирослава, постой.
Гертруда Павловна вышла в коридор. Она опиралась на трость, и её движения были медленными, тяжёлыми.
— Я понимаю, что не заслуживаю твоего прощения, — сказала она, глядя в пол. — Я была плохой свекровью. Плохой матерью. Я сломала жизнь себе и ему. И тебе пыталась сломать. Я не прошу меня любить. Но... если тебе когда-нибудь понадобится помощь... любая... знай, что эта дверь для тебя открыта.
Я посмотрела на неё — на эту властную, гордую женщину, которая впервые за всю жизнь признала свою ошибку. И я поняла, что злость ушла. Осталась только усталость и... сочувствие.
— Гертруда Павловна, — сказала я тихо. — Я вас прощаю. За всё. За унижения, за «пустоцвета», за то, что вы пытались купить меня. Я прощаю вас, потому что мне не нужно это наследство — ваша ненависть. Мне нужно идти дальше налегке.
Она кивнула, и по её щеке, испещрённой морщинами, скатилась слеза.
Я вышла из подъезда на Тверскую. Был вечер, город сиял огнями, люди спешили по своим делам. Я вдохнула холодный московский воздух и впервые за много лет почувствовала, что дышу полной грудью.
Через неделю я переехала в маленькую комнатку на окраине, которую сняла у Светы, своей знакомой пенсионерки. Я продолжала работать няней. У меня не было миллионов, не было антикварной мебели. Но у меня была я сама. И это было самое ценное наследство, которое я могла себе оставить.
А Савелий... он так и не нашёл себе новое жильё. Он переехал обратно к матери. И теперь они жили вдвоём в этой огромной квартире — двое несчастных людей, привязанных друг к другу не любовью, а страхом и обидами. Но это была уже не моя история.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
