— Простите… вы — дочь Николая Андреевича?
Марина обернулась. На пороге ритуального зала стояла женщина в тёмном пальто, мокрые от мороси волосы прилипли к лицу. Рядом — мальчик лет семи, такой же растерянный, с красным носом.
— Да… — тихо ответила Марина, чувствуя, как у горла поднимается узел. — А вы?..
Женщина вздохнула, опустила глаза на ребёнка.
— Он обещал жениться на мне.
Марина не сразу поняла смысл фразы. Люди вокруг — соседи, знакомые отца, сослуживцы — обернулись. В зале стало так тихо, что было слышно, как где-то закрывают урну с венками.
Мать Марины поднялась с кресла.
— Что вы сказали? — голос дрогнул, но не сорвался.
— Простите, — женщина шагнула назад. — Я не хотела... просто... я пришла проститься.
После похорон все сидели за столом в маминой квартире.
На подоконнике стояла кастрюля с остывшим борщом — никто не притронулся. В кухне пахло хлоркой, вроде бы только мыли пол.
Мать молчала, глядя в кружку. Родственники перешёптывались, но уходить не спешили.
— Кто она вообще? — не выдержала Марина.
— Не знаю, — мама устало потерла лоб. — Может, какая-то бредовая пришла. У него фантазий… хватало.
Марина кивнула, хотя в груди ныло.
Она видела, как та женщина дрожала, как держала мальчика за плечо. Это не было похоже на безумие.
На следующее утро Марина зашла к отцу в мастерскую. Комната пахла пылью и древесиной. На стене — часы, остановившиеся в 10:45.
На столе, между инструментов, лежал потрёпанный фотоальбом.
Она раскрыла его почти машинально. Первые страницы — они с мамой, дача, Новый год. Потом — пустое место, и дальше вдруг: фотографии мальчика. Размытые, телефонные.
Марина села, не веря.
Под одним снимком — отцовский почерк: «Антон, семь лет».
— Мам, — спросила вечером, поставив чайник, — у отца... были ещё дети?
Мать только хмыкнула.
— Не было у него ничего. Работа, друзья, как всегда.
— Но… там фото.
— А ты проверила, чьи? Может, просто откуда-то скачал. Ему скучно было.
Марина не стала спорить. Но знала — отец бы не подписывал чужую фотографию.
Через неделю позвонила та женщина. Голос тихий, будто издалека.
— Простите, что тревожу… Я Валентина. Мы… были вместе с вашим отцом. Не думала звонить, но ребёнок всё спрашивает, когда дедушка придёт.
Марина долго молчала, слушая этот сбивчивый поток. Она бы предпочла злость — легче было бы.
— Что вы от нас хотите?
— Ничего. Просто... чтобы знали. Он помогал. Мы не претендуем.
Она почти хотела положить трубку, но вместо этого спросила:
— Мальчик… действительно его?
— Да. — Там, на том конце, как будто кто-то всхлипнул. — Он похож, видите сами...
Марина потом несколько дней не находила себе места.
Работа валялась в электронке непрочитанная, на кухне гора немытой посуды.
Мама ходила сердитая, звякала кружками сильнее обычного.
— Опять крутится в голове, да? Ну и забудь, — бросила однажды. — Мало ли кто что говорит.
— А если правда? — Марина посмотрела прямо. — Если у него действительно был сын?
Мать резко поставила чашку, жидкость плеснула на стол.
— Тогда пусть этим занимается кто-нибудь другой. Я уже своё отжила.
На рынке, где Марина покупала овощи, она неожиданно увидела Валентину снова. Та стояла в очереди за хлебом, мальчик рядом, в старенькой шапке с помпоном.
Они встретились глазами. Ни упрёка, ни растерянности — просто усталость.
Марина подошла сама.
— Пойдёмте попьём кофе, — сказала неожиданно для себя.
Кафе было тесное, окна запотевшие. Валентина грела руки о кружку.
— Он говорил, что вы красивая, — вдруг сказала она. — И что гордая.
Марина усмехнулась:
— Гордая — это значит, не прощаю.
— Наверное.
Несколько минут сидели молча. Мальчик разрисовывал салфетку, сосредоточенно выводя домики и машины.
— Он правда вас любил? — спросила Марина.
— Я думаю, да. Только... понял поздно. Мы ведь не требовали ничего. Он помогал деньгами, а потом стал болеть...
Марина вздрогнула.
— Болел? Он не говорил.
— Не хотел вас тревожить.
Дома Марина вскрыла ящик письменного стола. Между бумагами нашёлся пожелтевший конверт с надписью «маме».
Почерк был тем же, неровным. Но конверт не был открыт. Она долго держала его в руке — будто обжигал.
Мама вошла, увидела. Замерла.
— Не трогай, — тихо сказала.
— Почему?
— Потому что там не про нас.
Марина не поверила. Бумага под пальцами мягко шуршала. И вдруг вспомнила — на похоронах отец был в сером пальто, а в кармане у него торчал край белого письма. Тогда никто не придал значения.
Ночью она достала конверт снова. Разрывать было страшно.
Пальцы дрожали.
Внутри — короткая записка и сложенная фотография. На снимке мальчик с отцом, мороженое в руках, улыбки одинаковые.
Записка начиналась словами:
«Если вдруг не успею объяснить — прости. Я пытался всё устроить тихо, чтобы никто не страдал. Он — мой сын. Но я не хотел, чтобы вы с мамой чувствовали предательство. Просто помогал, как мог.»
Слёзы капали на бумагу, расплывая чернила.
Марина сидела на краю дивана, сжимая снимок.
И вдруг поняла, что впервые за все эти дни ей не хочется ни оправдываться, ни обвинять. Только понять.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...